Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 3. Гранит (страница 6)

Я кивнула, и муж тотчас поднял меня на руки. От вина голова слегка закружилась, и я тотчас передумала, попросив уложить спать, но Завадский живо нёс меня по лестнице, убеждая, что как только увижу зрелище, сразу же отправлюсь в постель. Плесени в его спальне, как ни странно, было даже больше, чем в гостиной, даже несмотря на утреннюю уборку. Муж усадил меня на стул у окна. Какой же спёртый и тяжёлый дух в этой комнате. Первым делом я попросила открыть ставню, и только потом, вдохнув прохладный запах Невы, стала любоваться набережной с фонарями и медленно поднимающимся треугольником Шмидтова моста.

— Красиво…

— Да, романтика.

То, что было дальше, вспоминать нет мочи. Я, действительно, отправилась в постель, вот только не в свою. Он погасил пару горевших в комнате свечей и украл, украл то, что я берегла и хранила. Его мерзкие пальцы, его губы, его дыхание с кислым привкусом сигарет, запах его тела — пот и спиртное, которое он употреблял на сон грядущий почти ежедневно и в дозах, далёких от лечебных. Слегка захмелевшая и отвлечённая рассказами и мнимым участием мужа, я наивно полагала, что просто посмотрю в окно, и он отнесёт меня обратно в гостиную. Простодушно надеялась, что наш уговор в первую брачную ночь остался в силе. Но я не учла, что в этом городе были иные правила, и мне совершенно некому рассказать о его старой связи с собственной студенткой. Да и кто мне поверит? И кому вообще есть дело до того, что было в полутора тысячах вёрст отсюда. Отныне я ненавижу этот чёртов мост, этот красивый, но теперь такой пугающий вид из окна на английскую набережную и адмиралтейскую иглу. Вид, который стоил мне первой ночи с мужчиной. С мужчиной, который мне противен. Противен во всех смыслах этого слова.

Едва сдерживая слёзы, я дождалась момента, когда он оставил меня, тяжело дыша, скатившись на свободную часть постели. А потом, почти до самого утра, в этих затхлых, сырых стенах звучал лишь его громкий храп, а я думала о том, что утратила навсегда. Кто виноват? Моё положение или моя наивность? Вера в добро и человечность? Ожидание того, что кто-то искренне решил помочь? Опороченное имя? Может, причина этого брака — смерть отца и беспомощность матери? Или бедность и отчаянное желание красиво жить? А может страх оказаться жертвами «правосудия» вслед за остальными? Несбывшиеся мечты о Гессах и обида? Сломленная воля, помешавшая начать жить с чистого листа, что почти уже было сделано? В любом случае, кроме себя самой, винить абсолютно некого. Я заплатила за жизнь в столице — красивую или не очень, за училище и за врача, которые пока были лишь на словах. Заплатила своей честью, а Завадский лишь воскликнул от недоумения: «Что? Что за чёрт? Ты невинна?!» и с надменной усмешкой в голосе продолжил: «Чиста и непорочна, аки агнец божий! Была!».

За завтраком муж имел наглость задать вопрос, снова задев моё больное место, обильно посыпав свежую, кровоточащую рану солью:

— Кто ж это вздумал тебя так опозорить?

— Подруга.

— Хороша у тебя подруга, — захохотал он. — Поедем к родным — познакомь. Отблагодарить хочу. За приятную неожиданность.

— Опоздали. Уехала она. Теперь от Сталина благодарность получает, как дочь «врага народа»! — с ненавистью прорычала я, и разочарованный муж прекратил беседу.

Я простила Алевтину, но теперь, после вчерашней ночи, обида вспыхнула с новой силой. Если бы не её сплетни, кто знает, может и вышла бы замуж за какого парня, несмотря на коляску. Но из-за тех кривотолков единственным претендентом оказался Завадский.

Глава 3 — Холодный город

После визита в училище и беседы с преподавателями и заведующим кафедрой я, наряду с обязательными вступительными испытаниями, сыграла одно из своих сочинений и продемонстрировала прекрасный уровень теоретических знаний. Вот только все мои потуги впечатлили лишь половину приёмной комиссии, собравшейся в данной так называемой внештатной ситуации. Среди присутствующих была совсем юная, но очень талантливая композитор Галина6 Уствольская, два года назад закончившая Римкор и поступившая в консерваторию, в класс композиции Шостаковича7, став в нём единственной ученицей. Разумеется, от одной только фамилии знаменитого композитора, педагога и пианиста, всё внутри затрепетало от благоговения. Как часто и восхищённо Завадский говорил о нём, слово в слово пересказывая одни и те же истории о парочке коротких диалогов с Дмитрием Дмитриевичем на встречах СК. С течением времени частота этих воспоминаний сокращалась, а восхищение мало-помалу сменялось затаённой завистью. Вероятно, это чувство зародилось в нём с самого начала, и чем дольше он с ним жил, чем успешнее становился «конкурент», тем сложнее стало его скрывать.

Уствольская, конечно, не входила в приёмную комиссию — просто присутствовала и после моего выступления едва слышно о чём-то разговаривала с заведующим кафедрой. Как я узнала намного позже от преподавателя теории музыки, она сказала, что разглядела во мне нечто общее с ней самой. Тогда мнение Уствольской о моих способностях поддержали немногие, но тем не менее скептически настроенный завкафедрой, скрепя сердце и памятуя о просьбе Завадского, наконец, подписал приказ о моём зачислении на 1-й курс фортепианного факультета. Я получила путёвку в будущее, мысленно поставив карандашом очередную галочку в списке достигнутых целей и сбывшихся надежд. Закончив Римкор, я жирно обведу эту птичку, коих пока у меня всего лишь две, включая полное общее образование и первую работу. А задача с креслом так и продолжает висеть, порой лишая всякой воли к жизни, так же как и задача выпустить первый сборник музыки. Надежду обрести любовь я, связав свою судьбу с В.Д., полностью оставила.

Кроме новостей, перечисленных мужем в первый день нашего пребывания в Ленинграде, была ещё одна новость, которую он, без зазрения совести от меня утаил. Выяснилось, что часть имевшихся у Завадского сбережений, и все деньги, вырученные с продажи отцовского дома, ушли на выкуп второй, проданной в своё время, спальни. Я снова осталась с носом. Без прав на жильё и без денег, ведь сделка была снова оформлена задним числом — до даты нашего бракосочетания. Теперь ясно, зачем ему были деньги, и почему он не распространялся об этом доме, когда пришёл свататься. Не знаю, кто помогал ему на сей раз, но теперь мне кажется, что «нужные» люди у В.Д. есть повсюду. Я боюсь этого человека, хотя забирать у меня больше абсолютно нечего.

Но зачем ему нужны эти спальни? Ремонтировать их не за что. Не лучше ли было бы продать все три комнаты и подыскать что-то более уютное и менее затратное? Он ведь не может даже похвастать приобретениями — ведь подобная рисовка нынче опасное дело. Какой смысл жертвовать собственными здоровьем и комфортом? Точнее моими. Ведь в конце недели Владимир уже отчалит на службу. Похоже, тешить самолюбие — одно из его любимейших занятий.

Помимо присмотра за мной, езды до Римкора, по Римкору и обратно, на Машу пришлось взвалить уборку уже целых трёх комнат. Само собой, и Наталья Васильевна никогда не гнушалась привлекать девушку к наведению порядка на их с Аркашей, пусть и относительно небольшой жилплощади. Да и дежурство по кухне, нужнику и ванной комнате также оставалось исключительно прерогативой Маруси. От меня толку в подобных делах было мало — только тратила время, задерживая соседей. Помимо прочего, в доме разрасталась плесень, а в выкупленной, большой спальне стала подтекать крыша. Маша едва справлялась, под вечер валясь с ног. А кроме дома ещё и я — мой недуг и извечная рассеянность по разным пустякам. Она практически не ездила к матери и ночевала со мной в гостиной, устраиваясь на короткой для неё тахте и упорно не желая меняться местами. Я просила Аркадия временно перенести для неё кровать из спальни мужа, но он только и делал, что кормил нас обещаниями. Мы регулярно писали В.Д. о том, что Марусе нужна помощь и предлагали позвать её сестру — Клаву, но В.Д. будто бы не читал этих строк, избегая ответа. Так почти пролетела осень. Лимановым выделили жилплощадь, и они наконец съехали, а мы с Марией с нетерпением ждали возвращения хозяина для решения вопросов с ремонтом.

Туго обстояло дело и с учёбой. Порой из-за излишних переживаний относительно собственного положения среди прочих я допускала нелепейшие ошибки, отставая даже от самых посредственных студентов, так или иначе, но имеющих за плечами по девять лет музыкальной школы. Едва ли не каждый день на сольфеджио8 я становилась предметом насмешек, больше всего на свете желая провалиться сквозь землю. Порой даже на уроках алгебры чувствовала себя куда умнее и увереннее, особенно в последнюю четверть 10 класса. Мне даже удалось выйти на твёрдую четвёрку и написать на пять итоговую контрольную. Но здесь… В голову то и дело закрадывается мысль, что мы с В.Д. всё же сильно переоценили мои способности и слишком лихо замахнулись. Три предыдущих года, что почти без остатка посвятила музыкальной практике, включая год игры для гостей «Озёрного рая» — это крайне скудный музыкальный опыт. К тому же я была на два года старше остальных студентов и чувствовала себя не в своей тарелке. Подружиться хоть с кем-нибудь из них совершенно не получалось. Столичные щеголы и щеголихи, избалованные и напыщенные — они так кичились своей музыкальной подготовкой и навыками. Пару раз я даже слышала, как некоторые шушукались и посмеивались относительно отсутствия за моими плечами хотя бы двух-трёх лет музыкальной школы. В их глазах я была неотёсанной провинциалкой, если не принимать во внимание то, что я ещё и инвалидка, которая не может пользоваться педалями на инструменте. А самым унизительным было то, что я протеже одного из приятелей нашего преподавателя, устроенная в училище по знакомству. Показать кому-то свои сочинения я, само собой, не решилась, боясь, что подумают, будто и они написаны исключительно с помощью супруга-музыканта. Я играла их только Маше, которая могла лишь сделать пару незатейливых комплиментов, хотя и слушала всё с большим воодушевлением. Вот только мне нужно было мнение человека знающего, способного дать совет, направить в нужное русло. Всё чаще накрывала тоска из-за отсутствия Завадского, которому можно было задать вопросы и попросить помощи. Ведь порой из-за неудач в учёбе хотелось и вовсе всё бросить, но мысль о том, что второго шанса не будет, останавливала всплески горячности, и я терпела. Терпела и, не покладая рук, работала, всеми силами пытаясь наверстать отставание, вот только руки и в прямом и переносном смысле опускались всё чаще и обречённее.