Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 3. Гранит (страница 8)

Как-то особенно серым и тоскливым днём я решила написать и ему — моему потерянному, но отнюдь не забытому Володеньке. Просто излить душу на страницы, в этот раз не в виде музыки, которая ныне едва ли не окончательно умолкла, но в виде слов.

«Дорогой Володенька! Ты никогда не прочтёшь этих строк. Жизнь разбросала нас по свету, и ты не узнаешь, что вышла замуж. Что уехала в Ленинград — так далеко от городка нашего детства. А я не узнаю, нашёл ли кого-нибудь ты. Встретил ли ту, что заставила оставить в прошлом моё невольное предательство? Отыскал ли ту, касаясь руки которой, забыл не только боль, что тебе причинила, но и радость, что испытывал рядом. Читаешь ли ей стихи, фотографируешь ли, пишешь портреты? Это было бы прекрасно, и пусть мне так гораздо больнее. А может, всё совсем иначе и ты один? Один-одинёшенек в чужих краях, как и я. Ведь это замужество просто иной статус и не более, а муж — что-то вроде ширмы. Как и твои мать и брат — они просто есть на этом свете, но по факту ты в одночасье осиротел той холодной весной, нашей весной с крохотными проблесками счастья и надежды. Неужели те юные мечты никогда не озарят беспросветный грозовой небосклон наших судеб своим ярким и ласковым светом? Неужели наши с тобой дороги больше никогда не пересекутся?

Я по-прежнему больна, а ноги окончательно мертвы, подобно всяким надеждам на нашу встречу. Почти не пишу музыку, и даже твой светлый образ не дарует вдохновение, как прежде. Почти не мечтаю, хоть и всё так же помню каждую нашу минуту в Энгельсе. Почти не живу, хоть и делаю что-то во имя будущего, учусь и лечусь, безо всякой осознанности и желания, по инерции. Но ты всё так же мне снишься, и я жду каждой ночи, в надежде на новую встречу. В начале этого месяца мы так долго колесили по Энгельсу на Дуксе, что кажется, у меня от багажника снова заболела пятая точка. Зато в эту субботу так здорово танцевали под какую-то очень красивую мелодию. Мне удалось записать её отрывок, но с тех пор он так и пылится среди прочих черновиков. Мне так тебя не хватает. Порой, когда еду по здешним улицам, закрываю глаза, представляя, будто идёшь навстречу. А потом открываю… и тотчас хочу раствориться в сыром тумане. Без следа. Порой, забываясь за игрой, грежу, будто сидишь у рояля и всё слышишь, но едва клавиши замолкают, ловлю лишь тишину вместо слов. Твоих слов о моей игре. Как бы я хотела их услышать. Хотела бы, чтобы ты сказал, нравится ли тебе это исполнение, нравится ли музыка, что писала для тебя.

Но больше всего на свете я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Пусть даже это может случиться, только если наши пути будут идти параллельно. Верю, что когда-нибудь ты узнаешь: я не предавала тебя никогда и не предаю сейчас — ведь живу лишь этими мыслями и снами о тебе. Живу тобой. Я снова прошу простить меня и помнить, что люблю. Ведь любить тебя всегда было так просто.

Либбет.

12 ноября 1940 г.».

Положив этот первый, свёрнутый вчетверо тетрадный листок в карман чемодана, с которым приехала в этот безликий город из холодного гранита, я подъехала к серому окну и ещё неопределённо долгое время продолжала безмолвную беседу с Вальди.

Ответы от родных шли долго. За без малого два месяца я получила лишь пару писем от мамочки и Веры, и по одному от Шуры, Мишки и Кати. Мама писала, что ей добавили часов и повысили зарплату, а Вера стала пионеркой и по-прежнему получает только «отлично». Шура писала, что Феденька часто болеет, а свекровь винит во всём её. Мишка писал, что второй курс медучилища гораздо интереснее — много практики и они уже приступили к долгожданному препарированию лягушек. Катюшка писала, что ей очень тяжело разбираться во всех этих «кривых, забубённых чертежах, к которым не знаешь, с какой стороны подходить» и сожалела, что не поступила на учителя немецкого языка. Зато Ваня делает в учёбе успехи и уже точит различные детали для завода, где они с сестрой работали этим и прошлым летом. Их письма грели, но собственное существование раз за разом вынуждало вспоминать одну и ту же удручающую фразу: «дух противоречия не оставил меня, и я решил выжить. Трудная это была работа — возвращаться к жизни, и теперь мне иной раз приходит в голову, что игра не стоила свеч». Фразу, написанную много лет назад не только замечательной писательницей, но и, как узнала совсем недавно, пианисткой и композитором — Этель Лилиан Войнич. Фразу из романа «Овод», однажды открытого для меня моим добрым, навсегда утраченным другом, оставшимся в далёком прошлом, как и всё лучшее, что было в моей колючей, больно жалящей судьбе.

Глава 4 — Грета

Тем ноябрьским субботним днём в наш дом въехала молодая актриса. Лиманова знала её родителей через шапочных знакомых и устроила подселение, как потом рассказывала постоялица, — не шибко-то охотно. Девушка устроилась в одной из комнат на первом этаже, недалеко от гостиной и, услышав моё музицирование, не преминула постучаться и познакомиться. Её звали Галина Некрасова. Она приехала в Ленинград из Сталинграда — каламбур почти как у В.Д. с Энгельсом — и собиралась попытать здесь счастья, поступив на службу в один из театров. Странно было слушать о столь отчаянном шаге и амбициозных, далеко идущих планах. Совсем одна, так далеко от дома. Её азарт, смелость и любовь к искусству одновременно приводили в восторг и повергали в недоумение, но, пожалуй, в своих самых сокровенных чаяниях я представляла себя точно такой же. Мы с Машей быстро нашли общий язык с новой соседкой — она просила называть себя Гретой и весь тот день провели втроём. Помогали Некрасовой обустроиться в комнате, ходили на прогулку, а после устроили музыкальный вечер с чаем, Машиными пирожками и песнями. Пела Грета очень здорово и, казалось, брала три, а то и три с половиной октавы! Глубокий, насыщенный, чуть резковатый голос, с низкими «грудными» нотами, характерными для контральто10. Ей бы в певицы! А ещё тем вечером она, с непривычным для наших глаз и ушей артистизмом, прочла несколько замечательных стихотворений о силе духа и искренности дружбы. Мы любовались ею — такой яркой, модной, даже по меркам местных щеголих из того же Римкора, такой живой, уверенной и полной надежд. Её белокурые локоны словно струились по плечам, а тонкие, благородные черты лица намертво приковывали взор, так что к концу вечера мы с Марусей были едва ли не абсолютно уверены, что эта девушка с необычайно женственной внешностью, и одновременно будто бы мужским голосом, покорит любой из здешних театров. Следующим утром мы проводили Машу к маме и снова отправились гулять по городу. Грету так впечатлил Ленинград, что даже изрядно озябнув и истоптав ноги, она наотрез отказывалась идти домой, пока я не предложила сыграть ей свою музыку, о существовании которой засмущалась рассказать вчера.

— Ты — талант! — заключила Галина, дослушав первое же сочинение и придвинув кресло к роялю, явно намереваясь послушать меня ещё.

— Подожди, вдруг остальные тебе не понравятся!

— Давай так, сыграешь ещё два, и если не понравятся — возьму свои слова обратно, — смеясь, отвечала Грета, глядя на меня большими голубыми глазами, обрамлёнными длинными, кукольными ресницами.

Я сыграла ещё два сочинения, пристально наблюдая за реакцией новой подруги, казавшейся невероятно счастливой.

— Всегда так радуюсь, когда судьба сводит с интересными людьми! Но главное — не люблю отказываться от своих слов! — снова рассмеялась Грета. — Тебе непременно нужно показать эту музыку знающим людям.

— Муж уже показал все сочинения членам СК. Некоторые вынесли вердикт, что композиции эклектичны и не отвечают духу времени.

— Ну, ничего. Всем ведь понравиться невозможно. Остальные же, как и я, решили иначе.

— Да. Мужу удалось согласовать издание сборника.

— Ну вот! Как здорово! Поздравляю! У меня явно есть вкус. Когда ждать выпуска?

— Не знаю. Нужно придумать название и написать ещё несколько произведений. А мне стало так трудно писать. Особенно в этом городе — вдали от привычной жизни.

— Твоя жизнь — музыка. Моя — новая роль. Всё остальное — декорации и зрители. Не более.

— Так и было, но потом… — прервалась я, пытаясь понять, с каких пор муза стала посещать меня всё реже и реже.

— Потом ты оказалась в кресле? — сокрушённо спросила Галя, но тут же смутилась, сбивчиво извинившись.

— Нет, нет. В кресло я попала ещё до того, как научилась играть. А это… — я внезапно осознала, что сочинения стали писаться с трудом с того дня, как В.Д. сделал мне предложение. — Это случилось почти год назад. Я расскажу тебе как-нибудь. Как-нибудь потом, Грета.

— Хорошо. А сколько ещё нужно композиций?

— Десять. А лучше двадцать.

— Так много?!

— Ну да… Хотя в СК Владимиру сказали, что сборник можно издать и с тем, что есть. Но муж говорил, что лучше сразу написать наперёд — у них должен быть выбор. Ты же знаешь, какая везде цензура.

— Раз сказали «можно издать» — пусть издают! А потом напишешь ещё. Станет даже проще — первые слушатели, поклонники, счастье от того, что даришь людям нечто прекрасное. По себе знаю: как только стала чаще появляться на сцене нашего театра — народ стал так ждать моих ролей, а у меня невесть откуда брались силы играть ещё чаще и лучше. Так что не медли, Эльза! Действуй!