Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 2 — Хрусталь (страница 11)

— Хватайся и поднимай! — резко раздался окрик отца, я вздрогнула, и веки тотчас раскрылись. Не каждый кошмар заканчивается с пробуждением и мне придётся досмотреть его до конца. Ведь выбор, в общем-то, невелик.

С трудом приладившись к коляске, родители преодолели крыльцо с мёртвым грузом в моём лице. Навстречу на веранду выскочила Вера, радостно восклицая, что я наконец-то вернулась. Подбрела шаркающими шагами Нина Захаровна, которую мать попросила пожить некоторое время у нас, дабы мы уже втроём присматривали друг за другом. Старенький, маленький и инвалид — не иначе богадельня15 какая-то. Едва родители поставили кресло, чтобы передохнуть, как старушка наклонилась и слабыми, чуть подрагивающими руками, обняла меня, не сдерживая слёз радости. Мои же слёзы отныне застынут в горле. Я должна преодолеть всё это, как преодолела последний порог, оказавшись в кухне. Пускай и не без посторонней помощи, но преодолела.

Пока мать снимала с меня верхнюю одежду, я озиралась по сторонам и, не смотря ни на что, всё же ощущала безопасность. Я дома! Я наконец дома! Здесь всё абсолютно по-прежнему: тот же запах дров, угля и горячих пирожков, которые напекли по случаю моего возращения. В приоткрытой кладовке наши с отцом удочки и пешня, на стене в кухне сеть и фотокарточки бабушек и дедушек, скатерть с жёлтой бахромой на столе, стопка книг у печи. Я дочитала их все ещё до… Надо попросить Веру или мать отнести в библиотеку. А вот и самовар подоспел.

— Ну, чего стоите?! Давайте к столу. Всё готово, — непривычно робко проронила Полянская.

Мать подвезла меня к тазу и помогла вымыть руки. Затем подала длинное, льняное полотенце, чтобы не запачкать платье. Мы сели обедать, и кухня погрузилась в непривычную, напряжённую тишину. Лишь едва слышно доносились непонятные каляканья Веры, да время от времени суетливо двигала посуду с едой Полянская. Трапеза завершилась и мать, всё также молча, стала убирать со стола. Отец безмолвно принялся ворошить дрова в печке. Наконец Нина Захаровна во второй раз прервала безмолвие, обратившись к матери:

— Лена, расскажи Лизоньке про врача.

— Так ещё же не договорились, — односложно и с холодком в голосе отозвалась мать, кивнув на отца.

— Так разве ж Иван Митрофанович откажет? Ты скажи, какой он умница!

— Нина Захаровна знает врача, что порекомендовал Фёдор Игнатьевич.

— Давно знаю. И очень хорошо, — подхватила Полянская. — На ноги не меньше десятка человек поставил. Они были в том же положении, что и ты, Лиза, даже хуже.

— Хуже? Это как? Полный паралич или уже мёртвые? — со скептическим сарказмом буркнул отец, поправив задвижку на печи.

— Петя, так нельзя! Все его пациенты были взрослыми или пожилыми. А у неё молодой организм — всё обязательно получится, — убеждённо продолжала Нина Захаровна. — Лиза, не слушай никого, ты непременно выздоровеешь. Иван Митрофанович тебя вылечит.

— И от беспутства? Тоже вылечит?! А? — резко проорал отец.

— Верочка, ступай — проведай курочек. Сыпни зёрнышек из бочки, — шепнула сестрице мама, быстро накидывая на кроху тяжёлую шубейку с печки и провожая до двери.

— Пап, всё неправда! — решительно возразила я, но голос всё же дрогнул. Да, я всегда боялась его. Но теперь дело не столько в страхе, сколько в острой, глубокой обиде от их недоверия. Она пронзает душу тысячами шипов, заставляя гореть болезненным жаром. Почему они допустили мысль, что я на такое способна?! Отчего решили, что посмела бы так поступить?!

— Неправда, говоришь? — медленно приблизился он ко мне, пристально глядя в глаза так, что нутро задрожало, а взгляд невольно опустился.

— Неправда, — едва слышно повторила я, слыша шаги вернувшейся в кухню матери и оттого чувствуя некое, пусть и весьма слабое, облегчение. Ну почему эта горечь так просто смогла сломать мою волю?! Моё стремление к правде?

— Ну, гляди, потаскуха, ты эдакая, — резко и невыносимо больно ухватил отец за волосы, — если из-за тебя разжалуют…

— Пётр, остановись! — тотчас схватила его за руку мать, а Нина Захаровна принялась причитать, взывая к его разуму.

— Раньше надо было её, тварь такую, учить! А теперь поздно, мать твою. А всё ты! — он переключился на маму, перехватив её руку и с силой заломив назад. — Ты! Воспитала лярву малолетнюю!

Удерживая хрупкую руку заведённой за спину, отец толкал беззащитную мамочку в сторону печи, пока не прижал крохотное личико к горячей побелённой стенке. Мать протяжно завыла, извиваясь от жара и боли.

— Петя, отпусти её, молю! — едва внятно повторяла Полянская, пересохшим, сломленным от ужаса голосом и, хватаясь за стол, силилась подняться со скамьи, но отец держал мать, всё яростнее придавливая щекой к печи и сильнее выламывая побелевшую руку. На секунду показалось, что он готов сделать калекой и её.

— Да — лярва! — собравшись с духом, прокричала я, лишь догадываясь о значении слова и, сорвав с груди полотенец, с силой обвила его вокруг шеи. — А ты добей! Добей, чтоб не мучилась! Глядишь, и при должности оставят! Скажете, мол удавилась! Никто и сомневаться не будет! Могу даже записку написать!

— Лиза!!! — проголосила мать, давясь слезами. — Лизонька, побойся Бога!

Отец отставил её, и снова схватив меня за волосы, грозно прорычал, стиснув зубы:

— Только попробуй, гадина! Только попробуй! Твой крест — тебе и нести.

Он отпустил пряди и, брезгливо дёрнув рукой, стряхнул выдранный клок. С ненавистью бросив несколько ругательств, отец выскочил во двор, громко хлопнув дверью.

— Как ты, Леночка? — едва слышно и встревоженно спросила Полянская, опираясь на стол и захлёбываясь воздухом в приступе нервной одышки.

— Цела, — всхлипнула мать, с силой растирая выкрученное плечо ладонью. Её правая щека была ярко-красной, но при этом чуть белёсой от извести, платок слетел, оставшись валяться на полу, а пучок с серебристой проседью небрежно растрепался. Эта проседь появилась будто бы в эти самые секунды. Господи, ну почему я приношу столько страданий?!

— Я с ним поговорю, Леночка! Непременно поговорю. Завтра же!

— Нет, не надо, прошу! Не вмешивайтесь! — отозвалась мать, вытирая слёзы и нагибаясь за платком. Она исхудала так, что от былых округлых бёдер осталась лишь тощие мослы. Моя бедная мамочка! Как же я могла ничего не замечать?! Как могла постоянно думать лишь о себе одной?

— Да как же не вмешиваться?! Да разве можно?!

— Можно! Вы уже достаточно помогли. Спасибо. Она этого не заслужила, — грозно прошипела мать, неожиданно ударив меня по щеке, но тут же всхлипнув от боли в выкрученном суставе. — Я знаю, ты была у Гессов. С Вилфридом. Наедине. И думаю ни раз! Ты с самого лета не давала парню прохода! Господи, какой стыд! О вас судачит полгорода! Про твоё поведение не спрашивал только ленивый! Мне уже намекнули, что к сентябрю подыщут замену, а те новые ученицы сразу сбежали. А если понизят отца?! А выгонят? Моли Бога, чтоб он остался! На коленях моли, распутница!

— Вот только они не сгибаются! — истерически рассмеялась я, с вызовом глядя на мать.

Швырнув в меня мокрой кухонной тряпкой, пропахшей гарью и жиром, она удалилась следом за отцом. Я не смогла проронить больше ни слова, да и стоило сказать хоть одно единственное, как не сумела бы сдержать душащих слёз. Полянская продолжала двигаться вперёд, опираясь на стол, а затем на стену, пока наконец не подошла ко мне, уцепившись усохшими от старости и дрожащими пуще прежнего руками за подлокотники коляски. Я тотчас безотчётно схватила колёса, чтобы отъехать, но остановилась — Нине Захаровне нужна была опора. Я бессильно замотала головой. Не сейчас. Не нужно меня жалеть. Ещё немного и я нарушу данный самой себе зарок. Но она приблизилась и осторожно провела мягкой, горячей ладонью по взъерошенным волосам и горячие потоки тотчас хлынули по щекам. Данное себе обещание слишком быстро оказалось нарушено. Помолчав некоторое время, и снова собравшись с духом, Нина Захаровна сложила перед собой руки и с тихой добротой в голосе произнесла:

— Запомни: никогда не смей плакать из-за несправедливости и лжи. Пусть отвернётся хоть весь мир, но если на твоей стороне правда — не вешай носа и борись.

— На моей, — собравшись с силами, отозвалась я, а затем расправила плечи и смахнула слёзы.

— Тогда терпение. Однажды всё встанет на свои места.

— Как?!

— Есть у меня знакомая. Как всё чуть уляжется — свожу тебя к ней на осмотр. Тут недалеко. Всё будет хорошо, внученька. Я тебе верю.

— Бабушка, — я впервые назвала так Полянскую и уткнулась влажными щеками в её тёплые, сложенные на животе ладони. Она тотчас крепко обняла меня, гладя по голове и приговаривая:

— Тише, внученька, тише милая. Всё образуется, родная. Всё образуется.

— Зачем он так меня опозорил? Я же его любила, — всхлипывала я.

— Время расскажет правду.

***

С трудом уснув под утро и проспав от силы пару часов, я открыла глаза. В комнате было непривычно тихо. Вера теперь спит на полатях. Вместо её детской кроватки поставили топчан для Полянской. Но старушки нет. Поди, давно встала. По неизменной, чётко отработанной за два месяца, программе я попыталась поднять и согнуть ноги. Выходило так же как вчера — то есть почти никак. Страх нарастал, обозначаясь в горле привкусом металла, особенно чётко ощущавшимся на голодный желудок, ведь после вчерашнего обеда желание ужинать напрочь отпало. Как можно бороться за правду, когда бесконечный ужас не отпускает почти ни на миг? Стоит ли вообще пытаться? Инвалидность и клеймо позора. Одно краше другого. Я раздавлена вопиющим обманом и растоптана неверием самых близких людей. Меня брезгливо смешивают с грязью и видят вместо дочери некое подобное весенней хляби. Будь выдумка скрипача правдой, я без отпирательств признала бы вину, приняла поношение и брезгливость, согласилась с любым наказанием. Но всё ложь! Гнусная и до тошноты отвратительная! Почему они не допускают и мысли, что я не виновна?! Фи, а чего ты хотела? Или у них мало причин тебе не доверять?! Отец быстро понял твою суть, когда не единожды не досчитывался сигарет в пачке или когда с ног сбивали голодные козы, да куры, которых ты якобы покормила. А мать?! Сколько раз она покрывала тебя, зная множество проделок, в том числе связанных с её бывшим учеником? Ты стала подобием мальчика из знаменитой басни16, что рассказывают о лжи в назидание детям.