Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 2 — Хрусталь (страница 13)
Я не заметила, как отец вместе с родными поднялся на берег. Пока мы приветствовали друг друга и разговаривали, по трапу торопливо шагали Гессы. Сердце билось с неистовой болью. С нашей последней встречи с Фридом прошло больше двух месяцев. И с каждым днём моя ненависть к нему становилась всё крепче и болезненнее. Руки снова задрожали, но я продолжала пристально смотреть в его сторону. Внезапно Фрид взглянул на меня и произнёс непривычно робким, исполненным сожаления голосом:
— Лиза, я не хотел.
— Я не прощу тебя! Никогда!
— Простишь. Ещё не время.
— Разве у нас оно ещё будет?
— Будет, — эхом прозвучал гулкий ответ. — Но мало… так мало.
Ослеплённая искрящейся на солнце речной гладью, я подняла глаза, едва сумев различить вмиг размывшийся образ говорившего. Похоже, что это был вовсе не Фрид, а его брат.
— Постой! — прокричала я исчезающему видению. — Не уходи! Я вылечусь? Скажи! Я ещё буду ходить?
— Лиза, Лизавета, просыпайся! Нам пора к Авдотье Семёновне, — раздался голос Полянской, и, окутанная дымкой странных и противоречивых чувств, я открыла глаза. Самый главный вопрос так и остался без ответа.
За минувшие дни никто из друзей и соседей обо мне так и не вспомнил. Мать была всё также сурова и холодна. Отец по-прежнему не разговаривал и воротил рожу, с неохотой выломав в доме все пороги и в одиночку сделав настил на крыльце. Его приятели в лице Ивана Большакова и Степана Шумилина оказались ни чуть не лучше своих сыновей и всех остальных, не пожелав прийти на подмогу, как было заведено прежде. Даже Иван Митрофанович не шибко-то умело делал вид, что я ему не противна, а комплекс предложенных им упражнений по восстановлению и укреплению мышц, не давал совершенно никаких результатов. Ноги ощущались почти также как в первые дни в госпитале. Иногда даже хуже. Я едва ли не мечтала о повторении неимоверно болезненных спазмов, то и дело возникавших в больнице, но и они давно перестали сжимать мышцы, в напоминание о том, что у меня всё ещё есть нижние конечности. Полянская настойчиво пыталась убедить родителей, что я слишком подавлена и мой настрой сводит все усилия на нет, но они ждали чёртовой справки. Бумажки, что важнее здоровья собственной дочери. Неужели не ясно, что не согласилась бы на треклятый осмотр, если бы было что скрывать?! Неужели вся прежняя пустяковая ложь стала поводом для абсолютного недоверия?! Ну ничего, сейчас мы доберёмся до акушерки, и родители поймут, как были неправы! Они будут просить прощения за брезгливое пренебрежение и бесконечные унизительные выпады, лишившее меня последних сил. Будут каяться и стыдливо опускать глаза, а я буду решать, как скоро извиню им подобное отношение. Потом правду узнают соседи и друзья — эти трусливые предатели, что от меня отвернулись. И Володенька, прекрасно знавший подлую натуру братца, но всё равно поверивший в гнусную ложь. Проверкой на вшивость стала сплетня скрипача и эту проверку прошла лишь Полянская. Лишь она одна поверила мне сразу. Без всяких справок и лишних слов.
Момент истины настал. Избавление от исподнего и его надевание с посторонней помощью вызывали у меня неописуемый стыд. Щёки горели огнём, руки дрожали, а тело сжималось. И, похоже, акушерка по одному лишь моему поведению безошибочно поняла, что я невинна как дитя и живо написала бумажку, подтверждающую мою честность.
Полянская вручила матери справку, едва та успела возвратиться с работы, но в ответ раздалась лишь пронзающее нутро насмешка:
— И это заключение акушерки?!
Как смешит наше с Ниной Захаровной простодушие и наивное желание добиться правды! Справка не изменила ровным счётом ничего! Родители по-прежнему брезговали мною, будто помойным ведром. А для окружающих я так и оставалась изгоем. Всего раз мать принесла мне список домашних заданий, взяв всё у Мишки и сухо передав «от всех привет». Нужны мне ваши приветы, чёртовы предатели! Неужели и вы хотите узреть справку, что сделает меня ещё большим посмешищем?! Обездвиженность теперь казалась ничем по сравнению с вопиющей «безнравственностью». Я всё чаще вспоминала о Раечке, думая, отчего не родилась в теле этой несчастной девчушки и не умерла вместо неё той ночью?! Она — столь светлая и чистая душа достойна жить, жить и нести в мир прекрасное. Я же никогда не годилась ни на что, а в этом кресле бесполезна пуще прежнего. Вот только проведение снова что-то напутало, и я продолжаю существовать, представая перед окружающими единым целым, тогда как всё внутри разрывается на мелкие кусочки. Почему не сдохла под колёсами? Для чего продолжаю коптить небо?! Желание видеть этот мир, в одночасье оказавшийся несправедливым и жестоким, теперь утеряно окончательно. Исчезла надежда на выздоровление и живой, неустанный интерес ко всему вокруг. Я ждала лишь приезда Шуры, а всё прочее, всё, что имело смысл раньше, стало совершенно безразлично и блёкло. Не было ни единого часа, когда бы я не плакала в душе — беззвучно, но оттого не менее горько. Бессчётное множество раз я мечтала попасть в тот вечер накануне танцев и остаться дома, а ещё лучше вернуться в 1 января 1937 года и никогда, НИКОГДА не переступать порог дома Гессов. Надеюсь, Генрих и в правду проиграет его в карты и их оттуда вышвырнут.
Прошло 29 и 30 апреля, но тётя и Саша так и не приехали — видимо, обеих обязали явиться на демонстрацию. Что ж, в таком случае, довольно! Не стану больше ждать чьего-то понимания. Волга в этом году разлилась так быстро. Пусть в этот всеми любимый первомайский праздник её воды навсегда смоют мой позор. Незаметно от задремавшей Полянской я выехала из дому. Как же замечательно, что улица совершенно пуста! Пусть празднуют. Удобно и то, что торжество плавно перетечёт в поминки. Даже тратиться особо не придётся. Надеюсь, они не будут слишком уж тосковать. Вилфрид Гесс так вообще должен отбить чечётку! Пусть порадуется, пока есть повод! Он перевоспитал меня. Совсем скоро, сделав последнюю в своей жизни ошибку, я больше не оплошаю уже ни в чём. А он… хочется верить, что вряд ли вот так и просидит всю жизнь у Христа за пазухой. Когда-нибудь там закончится место, и он благополучно вывалится. И раз уж Бог велел молиться за врагов, то я молюсь, чтобы, когда это случилось, проведение помогло ему освоить новые уроки и научило принимать от жизни не только пряники, ведь даже они однажды могут стать поперёк горла.
Старые, прогнившие доски трапа, где часто рыбалили летом, протяжно скрипели под колёсами. Так странно являться сюда одной, без удочек, купального костюма и… в инвалидном кресле. Тогда с друзьями тут была совсем иная Лиза. Даже не верится. Не прошло и года, а жизнь перевернулась вверх дном, в то время как в округе всё осталось по-прежнему. Та же улица и дома, те же жители, вероятно, шествующие сейчас по парку-стадиону и поющие что-нибудь вроде «Марша весёлых ребят», слова которого тут же пришли в разрываемую несметными полчищами мыслей голову:
А я сдаюсь! Сдаюсь, родная земля. Сдаюсь, любимая Родина. Как же больно с тобой прощаться. Как горько уходить сейчас — почти не пожив на этом свете, но это единственный возможный выход. Лучшая возможность на освобождение от незаслуженного позора. Последний шанс на спасение из плена немощного тела. Не знаю, будет ли что-то за последним ударом сердца и выдохом. Но надеюсь, Господь простит мне столь страшный грех. Он ведь должен видеть, что у меня нет иного выхода. Не каждый кошмар заканчивается с пробуждением, и я больше не могу, не могу и не хочу смотреть это ужасающее видение.
В кронах ив чирикали птицы, зеленела молодая трава, солнце пригревало спину, а прозрачные волжские волны медленно уносилась вдаль. Таким я запомню свой последний день на свете. Хочется пожелать им всем – всем, кто останется здесь, только счастья. Родителям — лёгкого принятия моего решения. Им и Вере так будет намного лучше. Пусть живут спокойно и дружно. Нине Захаровне — не поминать меня лихом и, наконец, поправиться. Всем одноклассникам и товарищам — успешного окончания школы и чтобы в дальнейшем любые преграды оказались по плечу. Але и Мишке — весёлую свадьбу и дом — полную чашу. Полине и Лёне, что станут мужем и женой прямо сегодня — крепкой семьи и здоровых деток. Володеньке — чистого, бескрайнего неба за бортом и надёжную, добродетельную избранницу. Слёзы застелили глаза, а руки задрожали. Попытавшись сползти с кресла, я резко очутилась в ледяной воде вместе с ним. В панике схватившись за коляску, я стремительно пошла ко дну и спавшая доселе воля к жизни, пробудившись, повлекла меня из тёмной пучины вод к свету. Господи, помилуй! Господи, прости мою душу! Мне так страшно, так холодно. Но я хочу жить, отчаянно и смертельно хочу жить!
Глава 6 — Пробуждение
Не каждый кошмар заканчивается с пробуждением, но каждое пробуждение есть ключ к новому дню и новой жизни. И сейчас, лёжа в постели с огненной горячкой, я хочу оставить эту отчаянную и безумную попытку свести счёты с жизнью позади, под замком, за закрытой дверью. Пусть она затеряется где-то в самых далёких уголках памяти и покроется таким слоем пыли и паутины, что даже в те минуты, когда я попытаюсь прокрутить в мыслях этот эпизод — он будет столь тусклым, что не удастся ничего рассмотреть. Меня спасли те самые дядька с чудаком-сыном, живущие напротив трапа. И, на моё счастье, замкнутость одного и юродство второго, наверняка, позволят уберечь эту историю от посторонних ушей. Одна беда — кресло всё же ушло под воду, и я изрядно переживала, где и за какой счёт родители достанут новое. Тем не менее, ни отец, ни мать, не говорили ни слова относительно произошедшего. Лишь несколько раз я слышала обрывки разговоров матери и Полянской, из которых прояснилось, что никто ничего не узнал, а про кресло сказали, будто развалилось из-за ветхости. Оно досталось нам за копейки, и, похоже, поэтому утопление не вызвало у родителей особого сокрушения. Пусть моя холодная весна, как и ветхое, скрипучее кресло, останется где-то глубоко под толщей волжских волн, а я научусь жить заново. Назло врагам и на радость тем немногим, кто мне верит. Я наберусь терпения, и когда-нибудь правда непременно станет очевидна.