Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 2 — Хрусталь (страница 12)

— Довольно валяться! Время одиннадцатый час. Нужно привести себя в порядок, позавтракать и разобрать сумку, — процедила мать, войдя в спальню, где я, лёжа пластом, раз за разом предавалась назойливым и плюс-минус одинаковым мыслям. — Да, да, чего смотришь? Сейчас помогу тебе подняться, а дальше сама! Ручками! Нас с отцом пока ещё не выгнали, так что привыкай!

Я понимала всё и без того. И они, и Полянская, и Вера могут лишь помогать в том, чего одной не сделать, но со всем остальным следует научиться справляться самой. Мама помогла перебраться с кровати на коляску, так же как делала это уже несколько раз, когда я звала её, чувствуя нужду. Теперь под моей постелью на постоянной основе прописался ночной горшок, и сделать дело было целым испытанием. Но надо сказать, сегодня подняться и управиться с нуждами вышло уже проще. Отчасти ещё и потому, что мать была чуть терпимее, чем вчера, но было заметно, что продолжает слегка морщиться от боли в плече и по-прежнему смотрит на меня, как на нечто весьма мерзкое. Завтракала я одна, а рядом сидели уже закончившие трапезничать Полянская и Вера. Мать тотчас демонстративно ушла, не желая находиться рядом ни единой лишней минуты. Отца было не слышно и не видно со вчерашнего обеда. Очевидно по той же причине, ну и, возможно, из-за угрызений совести за вчерашнее. Хотя он никогда не извинялся за подобное. Лишь иногда мог напиться или избегать нас и молчать по несколько дней.

Как хочется увидеться с Шурочкой — рассказать о больнице, о своей нежданной выписке и её причине. Они с тёткой дней пять тому назад говорили маме, что, возможно, приедут на Первомай. Только бы получилось! Узнав мою историю, сестрица будет в бешенстве и непременно разберётся со скрипачом. Она наверняка мне поверит, ведь знает, как всё было. Пожалуй, в этот раз я жду Александру как никогда.

Закончив трапезу я, поставила тарелку на колени и, твёрдо отнекиваясь от помощи, предложенной Полянской и Верой, с трудом развернувшись, подъехала к мойке. На разворот ушло добрых две минуты, сопровождаемых дребезжанием и надрывным свистом железок. Не так-то просто приноровиться, а туго идущие колёса приходится крутить с таким нажимом, что тотчас устают руки. Бывшие владельцы сего транспорта перед продажей поменяли обода и шины и, видимо, механизмы ещё не до конца притёрлись. Интересно, что притрётся быстрее несколько железяк друг к другу или я к этому агрегату и новой реальности? Очевидно первое. Намывая посудину, я чувствовала себя ровесницей Веры, что едва достаёт до мойдодыра. Но эта внезапная карликовость отнюдь не самое страшное, ведь по степени беспомощности я всё равно в разы превосхожу сестрицу. Да, пожалуй, заодно и Полянскую.

— С утра у нас с твоим папкой был серьёзный разговор, милая, — завела беседу Нина Захаровна, едва Верка успела смотаться во двор. — Мы друг друга не очень-то поняли, но, думаю, справка от врача сможет это изменить. Я дошла до конца улицы, к Авдотье Семёновне — той самой акушерке. Она в деревне — у матери. Вернётся в среду. Утром. Вот тогда к ней и наведаемся.

— Как это будет? — неловко спросила я, подозревая, что придётся избавиться от исподнего.

Полянская терпеливо объяснила мне подробности, а я брезгливо поморщилась и опустила глаза, уставившись в стол. Неужели всё, что может доказать мою непорочность — это унизительный осмотр по итогу которого врачиха выпишет какую-то сраную справку?!

— И что дальше? — скептически прошипела я. — Не иначе как тыкать этой бумажкой каждому в лицо?

— Внученька, нужно время. Наберись терпения и всё образуется.

— Если бы этот чёртов сплетник меньше распускал бы своё поганое помело ничего бы не было! Ничего, мать его! Ничего! — гневно заорала я, с ненавистью и силой крутя руками колёса коляски и направляясь в спальню.

— Лиза, постой, порог! — едва успела вскрикнуть Полянская, как я, перескочив небольшой выступ, чуть не соскользнула с сиденья и не встретилась мордой с полом, насилу успев, сжать руками подлокотники. Н-да, показывать характер будучи инвалидкой не в пример сложнее. Похоже, терпение это самое главное, чему я буду вынуждена, наконец-таки, выучиться. Не даром же говорят: Бог терпел и нам велел.

Мать предусмотрительно оставила больничную сумку на письменном столе, дабы я не нагибалась, рискуя повторить трюк с порогом. Открыв недра потрёпанного саквояжа, принадлежавшего ещё покойной бабушке, я будто бы снова очутилась в сине-зелёных стенах. Больничный дух пропитал каждую вещь, и я складывала всё в отдельную стопку. Надо будет перестирать. С этим-то справлюсь. За исключением приноса и выноса воды. Всюду какая-то засада. Казалось бы, сущий пустяк, но опять нужна посторонняя помощь. Фрид был прав, сказав однажды, что я не люблю просить. Но теперь, благодаря ему, я вынуждена делать это раз за разом, забывая о былой самостоятельности. Ненавижу этого поганого лгуна! Всё, о чём бы ни подумала, приводит к скрипачу и его отвратительной клевете. Он повеселился сполна! Добился своей цели! Отомстил основательно и по всем направлениям. Из-за него от меня отвернулись родители, в гости не заглянул никто из соседей, не пришёл ни один из товарищей! Даже Алечка и Вальди, чьи записки я с отчаянием принялась перечитывать, не веря, что теперь и подружка, и воздыхатель в одночасье от меня отвернуться. Неужели и они поверили в эту чудовищную ложь?! Выходит — так.

Хотя Володе путь сюда конечно заказан, но, зная его горячность, я весьма сомневаюсь, что причина в каких-либо предрассудках и страхах. Если бы он захотел — непременно нашёл бы способ узнать, как я. В конце концов, передал бы очередные письмена. Но нет. Ничего. Он также, как и все, принял обман брата за чистую монету. Не удивлюсь, если и услышал его из первых уст! Теперь у Вальдемара появилась ещё одна причина меня забыть. И, пожалуй, эта сплетня сделает его будущую жизнь проще и лучше. Скоро выпускной, каникулы и долгожданное поступление в лётную школу. Его ждут новые знакомства и товарищи, интересные предметы и увлечения. А я… что я?! Но всё же, я благодарна за те минуты счастья, что испытала, когда он приходил ко мне с ребятами. Когда дарил мне первый букет цветов и смотрел с такой восторженной нежностью, что сердце выпрыгивало из груди от радости. Он всегда был так внимателен и добр ко мне, в отличие от Фрида, что в одночасье искалечил и меня, и мою жизнь и совершенно лишил надежды на хоть сколько-нибудь благополучное будущее. Я на какое-то время снова потеряла связь с реальностью, думая поочерёдно о каждом из братьев, тщетно пытаясь понять причины их поведения.

В мыслях зазвучала необычайно странная мелодия, не похожая ни на одну приходившую в голову ранее. Суровая и гнетущая, она одновременно была лиричной и нежной. Плавные и лёгкие переборы клавиш заглушал грозный бой барабанов. Она напоминала двух братьев равнодушного и сердечного, отчуждённого и приветливого, ненавидимого и желанного. Походила на эту весну столь долгожданную и трепетную, но при этом жестокую и пугающую. Внушавшую неописуемый ужас тем, что непрерывно разворачивает всё более и более бесконечное полотно горестных дней, не давая ни единой поблажки и ни единого намёка на конец сего холста. Слыша звучание музыки, я закрыла глаза, представив свою альтернативную жизнь. Будто на том лесном озере я увидела самого обыкновенного лягушонка и, само собой, не стала проверять, заколдованный он или нет. Будто вместо Фрида к маме на урок пришла какая-нибудь девчонка — например, одна из тех новеньких, что отказались заниматься из-за глупых слухов. Будто Гессы так и продолжили учиться в немецкой школе, а я и не подозреваю об их существовании. И не было никаких танцев, драк, свёклы, карточки, платья и споров.

Внезапно я наткнулась в сумке на смятые и поломанные во время сборов бумажные тюльпаны. Раечка… Эти растерзанные отцом цветы — единственное, что осталось у меня в память об этой замечательной малышке. Слёзы покатились из глаз. За своими бесконечными треволнениям, что подчас весьма притянуты за уши, я не видела того, что нельзя восстановить, как испорченную репутацию или вернуть обратно, как книги в библиотеку. Её крохотную жизнь. Провидение отняло у неё поболе, чем ноги. Лишило детства, юности, зрелости и старости. А несчастную маму Таню раз и навсегда оставило без надежды. Польза будет вне себя от горя. А я за своими слезами не видала чужих. Пока Полина искала неравнодушных людей, готовых помочь, я представляла, как стану трескать нескончаемые сладости и здоровски прибарахлюсь на увеличившуюся отцовскую получку. Ни единой мысли о ком-то, кроме себя. Ни единого проблеска участия и стремления поддержать хоть чем-то, кроме бестолковых, мёртвых слов, почти ничего не значащих без действий.

***

Ветреным весенним утром мы направлялись к набережной. Пароход быстро причалил и отец, оставив нас с Верой на берегу, живо зашагал по трапу. Издалека я едва смогла разглядеть силуэты Шуры и тёти. Отец помог им спуститься с палубы и взял поклажу. Неожиданно я заметила в толпе Любовь Павловну и Вилфрида. В руках ощутилась дрожь, захотелось закричать и позвать на помощь. Едва сумев заговорить, я принялась умолять Веру, чтобы та увезла меня прочь, но сестра собирала одуванчики, не обращая на мои просьбы никакого внимания. Навстречу Гессам на трап сошёл пожилой, седовласый и сухой старик с парой массивных чемоданов в руках. Пожилой мужчина обнял Вилфрида, а тот взял у него один из чемоданов. Скорее всего, это его дед — бывший Саратовский князь. Гесс довольно говорил о чём-то со стариком, то и дело улыбаясь. Ненавижу эту улыбку! И почему Вальди не выбил ему зубы?!