Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 2 — Хрусталь (страница 10)

— Чего мычишь? — начала раздражаться Ольга, очевидно полагая, что совершив подобное непотребство, вздумала ещё и отпираться. Остановив каталку посреди коридора, она громко и без оглядки принялась меня чихвостить: — Разве мать не учила, что честь до свадьбы беречь надобно?!

— Так… я… не… я

— Я не я и хата не моя?! Повезло, хоть не понесла — регулы приходят, — сурово и укоризненно гремел грудной голос Ольги. — А коль понесла бы — так или в девках рожать или вытравливать! А бабы как вытравят, так знаешь потом как мучаются?! Выносить не могут, да скидывают! А умирает сколько?!

От боли и беспросветного страха я уже едва разбирала её слова. Подобную историю стыдно даже представить! А они в неё поверили! Вся больница! Все мои друзья! Вся школа! Боже мой! Как мне жить в этом городе?! Как выходить на улицу?! Но Фрид… Неужели он мог такое сказать?! Зачем?! Он ведь комсомолец! Неужели настолько увлёкся бахвальством, что наплевал на значок и репутацию?!

— Ну, чего молчишь?! Думала, не узнают?! Все так думают. Вот только шило в мешке не утаишь!

Я не смогла издать больше ни единого звука. Да и был ли в том смысл, если у них уже имелась своя правда. Вместо слов изо рта благополучно вырвался сегодняшний завтрак. Меня стошнило! Впервые в жизни стошнило от волнения. Вывернуло прямо на себя саму. Я едва ли не захлебнулась в собственной блевотине! Дрожащими руками утерев лицо, я надрывно заревела на весь коридор. Меня ждал четвёртый укол морфина.

***

Я проснулась около полудня от возни у своей кушетки и протёрла слипшиеся, опухшие веки. Голова была чумной и едва соображала. С трудом сфокусировавшись, я распознала силуэт матери, складывающей мои вещи в большую сумку и, стоящего поодаль, непривычно сурового отца. Н-да уж, хорошо же отвыкла от его вечно недовольной рожи.

— Мы тебя забираем! — резко процедил он.

Я хотела было воскликнуть от восторга, как во внезапно прояснившуюся башку, эхом ворвался вчерашний разговор с Ольгой. Меня забирают от позора! От косых взглядов и перешёптывания за спиной, от стыда и страха за то и перед тем, чего не было. В чём я ни на единый грамм не виновата.

— А лечение? — едва слышно осведомилась я, с ужасом ощущая онемение в ногах и их нежелание согнуться или приподняться.

— Фёдор Игнатьевич сказал, что можно продолжать лечение дома и дал адрес врача. Сегодня пойду договариваться, — враждебно бросил отец. В то время как я, лихорадочно ощупывая дубовые конечности, слышала лишь его тон и почти не вникала в слова. Заметившая мою оторопь мать, оторвалась от сборов и испуганно вскрикнула, пристально глядя на скрытые под одеялом ноги:

— Что?!Что такое?!

— Ноги! Мои ноги, — едва слышно всхлипывала я, судорожно колотя по оцепеневшим предательницам руками и снова ощущая подступающую тошноту. Рваться было нечем, и изо рта изверглась вязкая слизь, а из глаз градом хлынули слёзы. Ладони и спина вспотели и покрылись колючими мурашками. Кровь застыла в жилах.

— Нервы… Ей нельзя! Нельзя волноваться! Всё возвращается! Возвращается назад! — тотчас вскричала мать. Старушки-соседки сердобольно запричитали и заохали, а отец принялся быстрыми рывками выворачивать содержимое тумбочки, швыряя в сумку предмет за предметом и цветы… Володины и Раечкины тюльпаны, вмиг растерявшие лепестки и измявшиеся. Исполненный решимости немедленно завершить эту агонию позора и как можно скорее вернуться домой, он захлопнул опустевшую в мгновение ока тумбу, и стремительно вышел в коридор. Через минуту в палату вошли двое крепких мужиков-санитаров и ввезли каталку. Отец вошёл следом и помог меня переместить. Всё было как в тумане. Вяло попрощавшись с соседками, я подняла взгляд к грязно-серому, расплывавшемуся потолку. Он казался зыбким, колеблющимся, как поверхность воды в ветреный день. Коридоры, двери, люди — всё колыхалось и меркло, растворяясь в пелене слёз, что текли нескончаемыми потоками, а я лишь всхлипывала, безотчётно толкая руками неживые ноги, пока чьи-то крепкие ладони мёртвой хваткой не сжали трясущиеся запястья.

— Уймись! А не уймёшься — не встанешь никогда! Никогда! Слышишь?! — с животной яростью прорычал отец. Будь бы я здорова, он, наверняка, бы меня уже прибил или уложил на эту самую каталку без помощи автобуса! Боже мой, Господи, я не хочу! Не хочу домой! Я не хочу оставаться здесь! Не хочу ехать по коридору, сопровождаемая любопытными взглядами! Не хочу выезжать на улицу! Я будто голая и даже на голове нет ни единого волоска, чтобы скрыть её от позора. Хочу раствориться. Исчезнуть! Сейчас же! Без следа!

Мы свернули в противоположное крыло, где лежала первые полтора месяца. Перед взором промелькнула дверь в бывшую палату. В голове пронеслись все былые наивные надежды: выздороветь за неделю, три, пять. Потом вспомнились первые результаты, казавшиеся совершенно пустяковыми, чем-то вроде капли в море. Но они были! Всё верно шло на улучшение! Час за часом. День за днём. А что теперь?! Я проклинаю тебя Вилфрид Гесс! Проклинаю за весь вред, что ты мне причинил. За всё зло и боль. Пусть в аду твой гнилой язык сожрёт сам Цербер, а Дьявол лично зажарит твою плоть в раскалённом чугуне. Я издала протяжный, истеричный всхлип, но внезапно смолкла, уловив заплаканным взором корявую надпись 6/1 на двери в уголке у запасного входа. Бывшая кладовка. В укромном месте. Подальше от особо впечатлительных и любопытных.

— Это же палата Раечки! Пустите попрощаться! — ухватила я за руку мать, приподнимаясь и отчаянно ёрзая на каталке. — Рая! Раечка! Меня выписали!

— Девочка умерла. Прошлой ночью, — глухо произнёс один из санитаров.

Глава 5 — Холодная весна

Хлёсткий порыв промозглого, пронзительного ветра остро ужалил заплаканные щёки, а сиротливый солнечный луч болезненно пронзил мокрые глаза, размыто увидевшие пустынный внутренний двор больницы. На углу под покосившейся крышей стояла инвалидная коляска. Почти такую же я видела в старой, выцветшей и испачканной солидолом газете, лежавшей на отцовском верстаке. С фотоснимка взирал на читателя отсутствующим взглядом основатель страны Советов, революционер, вождь мирового пролетариата и один из умнейших людей истории — товарищ Ленин. Чуть размытые от масла строки повествовали о прогрессирующем недуге Ильича, завершившимся приступами безумия и полным параличом. Диагноз внезапно занемогшему не могли поставить ни отечественные, ни германские светила науки. Да и важно ли это, коль итог неотвратим? Коляска. Ещё совсем недавно это слово было глупой ошибкой на уроке географии, а теперь сей предмет станет моим единственным средством передвижения, без которого я — лишь ни к чему непригодный кусок плоти. Обрубок, ощущающий лишь половину тела и, похоже, заодно, и половину души, часть которой так и осталась в больничных стенах. В бесконечном лабиринте несмелых надежд, рухнувших одна за другой как карточные домики.

Санитары помогли переместить меня в новый, но уже изрядно изношенный предыдущим владельцем или владельцами транспорт, и мама встала позади, тяжело дыша и изредка всхлипывая. Должно быть странно снова везти своё дитя на коляске, особенно когда оно едва ли не с тебя ростом, а коляска отнюдь не та, на которой обычно возят детей. Жуткие, пронзительные скрипы её колёс походят на отчаянные стоны беспомощности. Серая хмарь небосклона нависала над головой подобно нескончаемому горю. Ветер выдувал из-под платка потускневшие пряди волос и срывал со щёк непокорные слёзы. Мало по малу солёные капли на лице стали сливаться с моросящими дождевыми. Холодные и колючие они били по коже, поминутно учащаясь. Казалось я тону. В страшных и горестных воспоминаниях, в удушливом бессилии и безотвязной боли. Тону, как тонет в лужах моё блёклое, размытое отражение. Голову разрывает шквал мыслей. В каждой из них бесконечное множество оттенков, но все они неизменно холодны и темны.

Сердце будто бы смертельно продрогло, промокло насквозь и едва способно биться. Хочется достать его, как только доберёмся домой, и положить сушиться на печь, пока мама будет выводить все тёмные и донельзя въедливые пятна из памяти, а отец прилаживать к телу починенные, резвые ноги. А потом я стану прежней и вместе с ребятами побегу по родным, раздольным улицам. Мы добежим до госпиталя и трижды постучим в палату 6/1, где будет ждать нас излечившаяся Раечка. Мама Таня отпустит её с нами мерить лужи и беззаботно кружить под этим самым дождём, что будет казаться по-весеннему ласковым и тёплым. А когда вымокнем до нитки — разбежимся по домам. Я возьму книжку про удивительные странствия и приключения, ловко прыгну на полати14 через печь и тотчас усну, не прочитав и половины страницы. А завтра всё повториться снова. Боже мой, как же хочется, чтобы всё было так же просто!

Этот путь домой был мучительно бесконечен, как никогда прежде. По крайней мере, так казалось в тот момент.

Отец со скрипом отворил калитку и я зажмурилась. Слегка двигая ступнями, что снова едва выходило, я принялась представлять, будто ступаю по дорожке к дому вместе с Шурой, возвращаясь с танцев, и перемывая косточки негодяю Фриду. Сейчас мы переоденемся и ляжем спать. А во сне я увижу страшную историю про сине-зелёные стены и омертвевшие ноги. Такое ведь случается с ними едва ли не в каждом сновидении, особенно, когда нужно убегать от опасности, а они, как назло, забывают даже как ходить.