Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 2 — Хрусталь (страница 9)
Спала я той ночью впервые за долгое время просто замечательно. К чему морфин, когда на свете есть счастье?!
***
Первый день Полиной смены без Поли показался непривычно длинным и серым, будто бы наше солнышко куда-то спряталось. Коллектив медиков словно погрузился в унылую спячку, несмотря на приближавшийся май. Даже Фёдор Игнатьевич стал каким-то особенно хмурым и словно озадаченным. Как выяснилось чуть позже — дело было вовсе не в Полине. Само собой. Просто мне так казалось, потому как очень уж не хватало больничной подружки. Причина особой мрачности главврача состояла в поступившем утром пренеприятнейшем звонке из Москвы. Игнатьичу сообщили о том, что чудо аппарат, ожидаемый дружно всей больницей, был повреждён в процессе транспортировки. И теперь руководством Наркомздрава принимается решение о ремонте или об отправке нового. Н-да, уж! Даже я, пребывая здесь без малого два месяца, уже вдоволь наслушалась историй о всяких проволочках в поставках, связанных то с бюрократией, то с чьей-нибудь халатностью, то с неудачным стечением обстоятельств. Похоже, ждать нам агрегат не иначе как до морковкиного заговенья13.
После тихого часа снова пришли товарищи и снова все скопом. Видимо, троица из 10 «Б» и парочка девятиклассников–учащихся второй смены, решили с чистой совестью прогулять. И поводов они нашли целых два: посещение больной подруги и Володин день рождения. 19 апреля. Надо запомнить! Было неловко, что ничего не знала, и до жути хотелось отпраздновать с ребятами — у Черных дома, но, увы… Поздравив именинника, я попросила ораву товарищей вести себя чуточку потише, дабы не беспокоить моих старушек-соседок. Слегка угомонившиеся ребята, вручили мне новую карточку, сделанную Володей на прошлых выходных на набережной.
— Теперь у нас у всех такая есть! Спасибо Володьке, — довольно отчитался Ванька, похлопав по плечу фотографа.
— Ага! Все так здорово вышли! — отметила я, рассматривая снимок.
— Тебя не хватает, — хихикнула Аля, получившаяся на снимке непривычно взрослой и будто бы совсем не похожей на себя, и отчего-то стоящая в самом краю, далеко Мишки. Вечно она жмётся где-то в уголке. Наверняка Шумилину больше пришлось бы по вкусу соседство Бобровой, нежели Андрюшки и Сёмки, дружно скорчивших нелепые рожицы.
— Так и Володя за кадром, — двусмысленно хихикнула я, давая понять, что будь мы оба на снимке непременно стояли бы рядышком. Как же хочется сделать такое фото!
— Угу, — вздохнула подружка, принявшаяся вместе с Катей довольно рассказывать мне, о скатившейся на тройки Синициной.
— Ничего себе! — с нескрываемым злорадством воскликнула я. — И почём тройки?
— Физика, химия, алгебра. Помощничек-то любимый окончательно бросил, - перешла на шёпот подруга, пока ребята оживлёнными разговорами о железяках тоже вполне себе успешно заглушали наше шушуканье.
— Бывает, — с непривычным для самой себя равнодушием отозвалась я.
— Угу, — как-то странно прищурилась Аля, будто ожидая, что обрадуюсь. Я же лишь победно осознала, что от расставания скрипача и Синицыной мне совершенно не холодно и не жарко. Даже не верится, то первая «любовь», наконец, меня отпустила. Ещё бы нет… такой-то ценой.
Товарищи посидели ещё некоторое время и когда мальчишки закончили рассказывать мне о новых учебных винтовках, поступивших в тир, и о том, как «очумительно из них стрелять», все дружно разошлись. Володя сегодня снова был немногословен, незаметно от ребят всучив мне какую-то записочку, которую я принялась читать, едва захлопнулась дверь в палату:
«
Хм. Опять он с этими записками! Все уже давно всё поняли. А Але так вообще уже нет до него дела. Правда и с Шумилиным у неё, как будто, всё как раньше. Наверное, просто не хотят привлекать внимание моих стареньких соседок. Я вложила третье, полученное в этих стенах, послание в тетрадку с задачками по алгебре, ставшую моим временным тайником. Вряд ли матери вздумается заглянуть в эту тарабарскую письменность.
Остаток дня прошёл, можно сказать, по накатанной. Не считая нескольких просто замечательных новостей! Сперва весьма воодушевило повышение активности правой ноги. Теперь она лишь самую малость отставала от левой. Затем, мамуля с Верочкой принесли ещё целых три прекрасных известия. Во-первых, мама нашла аж двух новых учениц! Во-вторых, Вера после той четвёрки, не получила больше не одной. Ох, ей бы и май в том же духе продержаться. Не то зачахнет. А в третьих: отца сегодня повысили до заместителя начальника электростанции, с окладом в 380 рублей! Я тут же едва ли не подпрыгнула от счастья. Для нашей семьи сумма казалась просто неслыханной. В голове тотчас же стало представляться, как, наконец, безо всяких там подачек, вволю трескаю шоколадки и конфеты. И меняю чинёные обноски на вполне себе приличный гардероб. Может мне даже купят велосипед или пианино! Ну, разумеется, сперва надо выздороветь. Ноги бодро оторвались от кушетки, а потом я поочерёдно помахала маме и Вере ступнями — на прощание. А жизнь-то налаживается!
Под вечер я забеспокоилась о Раечке, не заходившей уже дня три. Подававшая ужин Оля сказала, что ей увеличили время процедур, чтобы не потерять достигнутый результат до получения того самого, злополучного агрегата, который должен закрепить и усилить эффект от лечения. Прекрасно. Было бы! Если б треклятые бюрократы из Наркомздрава после обеда не отчитались бы Игнатьичу, что намерены отправить прибор на ремонт. Ну идиоты, ей богу! Столько людей ждут! А тут — привезти назад, отправить на экспертизу, заказать зап.части, починить, проверить, согласовать повторную отправку… Да это же немыслимо! В чём проблема выделить новый, а починкой неисправного заняться позже?! Им просто нет ни до кого дела! Сидят там в своей Москве с умным видом и протирают штаны. А здесь — на отшибе загибается тьма народу, когда можно было бы давным-давно всё наладить и решить!
***
С самого утра на меня будто бы все ополчились. Может из-за вчерашних яростных возмущений относительно проделок московских чинуш? Вряд ли. Тут ведь все возмущались. А баб Тоня и баб Маша так пуще остальных. Может с кем-то не поздоровалась? Да нет! Ору же всегда во всю Ивановскую. Дорогу никому не переходила, ибо ходить, пока ещё, не умею. Хм. Притом забастовали прямо дружно. Может, потому как спала ещё дольше, чем вчера. Так разве это плохо?! Или проспала что-то важное? Интересно что? Утреннюю разминку бабы Маши или переодевания бабы Тони? В общем, не понятно. Все смотрели искоса. Галя будто бы намеренно норовила толкнуть при любом удобном случае и чуть ли не швыряла мне на тумбу миски и тарелки с едой, небрежно задевая две вазы с тюльпанами. Бабулечки разговаривали сквозь зубы и даже глядеть на меня не хотели. Физиотерапевт на массаже колотил, будто боксёрскую грушу. А Фёдор Игнатьевич, придя на обход, и вовсе проигнорировал, как будто внезапно стала прозрачной. Раечка с мамой снова не заходили, а когда прибыли родители и Вера, всё пренебрежение ко мне распространилось и на них.
Так продолжалось ещё два дня и, в довершении всего, никто из нашей компании больше ни разу здесь не появился. Единственное резонное объяснение такого игнорирования, которое смог найти мой разум — это поганый язык Зинаиды Львовны. Вернее очередная школьная сплетня, разнесённая этим самым, поганым языком. Видно, Настька с превеликим удовольствием делится подобными наветами с мамашей, а та в свою очередь со всей больницей. Ну, с автором понятно. Больше некому. Остаётся только выяснить, что именно выдумал негодяй-Фрид на этот раз.
Сменившая Галю Оля слегка отставала от общих настроений и оттого была чуть деликатнее и сговорчивее напарницы. Улучив момент, когда медсестра вывезла меня из кабинета ЛФК и массажа, я спросила её: «Что случилось?». Но Ольга лишь нарочито громко прокашлялась и молча продолжила везти каталку.
— Ответь! Один раз тут уже чепухи натрепали. Или забыла? Потом ведь выяснилось, как было! А на суде подтвердилось. Под присягой! А что теперь? Очередная трепотня. Говори! Мне скрывать нечего! Разве что подкуривала, да сигареты у отца таскала. Так то разве повод бойкот устраивать? Если захочу — брошу на раз-два! Тут-то перебиваюсь как-то. Вот и друзья два раза приходили — табачком несло, а я ничего. Терпела. И дальше потерплю. Ну, хорош уже молчать! Оля…
— Говорят, ты с тем немцем, что на танцах отшил, ну это самое…, — медсестра смутилась и умолкла.
— Что?! Целовалась что ли? Нет! Ни разу! — не менее смущённо и гневно выдавала я, с каждой собственной репликой осознавая, что речь совершенно о другом. О том самом, что делают взрослые и от чего потом бывают дети. Но как?! Как он мог такое сказать?! Это же махровая брехня! Я даже не знаю, как это делают! Кроме того, что в темноте и, скорее всего, раздетыми. От каждой мысли становилось удушливо мерзко. Брезгливость и стыд охватывали каждый уголок сознания, а Оля лишь закончила фразу, подтвердив моё предположение:
— Сблудила!
— Но… как… мы… он, — заикалась и мямлила я, едва чувствуя язык во рту, пересохшем от напряжения.