Ольга Пономарева – В гостях у сказки (страница 2)

Потянул за ручку двери, задержался и добавил с напускной серьезностью — И хватит мне выкать, я ещё из комсомольского возраста даже не вышел, поняла? — захлопнул дверь и уехал.

Нина накинула куртку на плечи. Она и правда сразу обняла её теплом, запахом табака и одеколона. Ей нравился этот запах, было уютно и спокойно. И как-то непонятно. Она спускалась вниз по эскалатору и улыбалась самой себе.

Вагон последнего поезда был почти пустой. Хотелось спать, и чтобы не уснуть, свои две остановки по прямой, Нина ехала стоя. Прислонилась лбом к двери вагона и задумчиво разглядывала себя в стекло.

Она с детства привыкла, что на неё обращают внимание — красивая девочка с внимательным взглядом серых глаз. Этот взгляд притягивал и пугал. Она всегда смотрела прямо, напряжённо, будто ожидая ответа. И люди не выдерживали, отворачивались, опускали голову, разговор спотыкался. Даже учителя в школе не любили вызывать её к доске - эта девочка так смотрела, что казалось она знает больше, чем они смогут у неё спросить. Она была неудобной и само собой получалось, что рядом с ней всегда оставалось свободное место.

Нина обнаружила хмурую морщинку у переносицы, скосила к ней глаза, нервно зевнула, и по телу, как будто отряхиваясь, пробежала нервная дрожь. Из репродуктора устало донеслось: - “Станция Колхозная, следующая станция Тургеневская, переход на Кировско-Фрунзенскую линию”.

Она вышла на Сретенку, за спиной осталось Садовое кольцо. На углу у киоска о чем-то громко спорила компания загулявших студентов, огоньки сигарет летали, как светляки. Сирены Скорой у Склифосовского провожали её гулким эхо, дальше звук отставал. Она прошла дворами до своего тупика и нырнула во двор. Стеклянные шахты лифта скупо освещали подъезд. Очень хотелось горячего чаю с калорийкой.

3.

Нина открыла дверь квартиры, щёлкнула выключателем, переобулась в тапочки и, не снимая куртки, пошла на кухню. Она любила полуночничать, колобродить впотьмах, пока дом спит. Поставила на газ чайник и открыла хлебницу — черт! – там было пусто. Придется жарить яичницу, не ложится же спать голодной.

На кухню, шаркая тапочками и кутаясь в большой теплый платок, пришла мама. Нина, со значением глядя на нее, несколько раз хлопнула открытым забралом пустой хлебницы. Скомкав на половине зевок, мама всплеснула руками и стукнула себя ладонью по лбу. Молча, изредка мыкая, помогая себе лицом и руками, она подробно рассказала Нине, почему за целый день так и не купила хлеб. Нина, жаря яичницу и заваривая чай, смотрела на неё и улыбалась, приподнимая то одну бровь, то другую, кивала, входя в положение, качала головой — “ну надо же, не может быть!”. Наконец, подошла к маме, обняла её, чмокнула в щеку, развернула от себя и подтолкнула из кухни на выход.

Удобно устроилась за столом, пристроив книжку на крутой бочок бабушкиной сахарницы с синими незабудками и отбитой ручкой, и с удовольствием, наконец, поела. Только сейчас Нина заметила, что так и сидит в куртке. Скинула её на стул — “надо завтра не забыть взять с собой” — и пошла к себе.

Своя комната у Нины появилась недавно, год назад, когда умер дед. Она еще не привыкла к тому, что может закрыть дверь и остаться одной. Ничего не меняла здесь — комната так и осталась строгой, мужской. Даже, когда дед с бабушкой в ней жили, тут было всё, как любил он. А уж во второй — по-женски уютной и светлой, обитали они с мамой. Но Нине всегда больше нравилась эта — с порядком на полках, с обтрепанными корешками книг, которые она помнила, не читая названия, с часами, отмеряющими каждый час тихим интеллигентным боем.

Да, в их доме даже часы били негромко, шуметь было незачем — дед с бабушкой понимали друг друга без слов, а мама не слышала ничего, даже крика. Бабушка так же тихо ушла во сне, никого не потревожив. Дед не плакал, просто не умел этого делать, только сильнее стал сжимать Нинину руку, когда они шли гулять. Он научил её читать, приучил смотреть по телевизору не только мультики и сказки, но и то, что смотрел сам – “Очевидное-невероятное”, “Театральные встречи” и “Клуб кинопутешественников”. Они с Ниной тоже понимали друг друга без слов, но дед заставлял её много говорить и всегда расспрашивал, как прошёл день, что она прочитала и о чем говорила с другими. Так она научилась почти не растягивать слова и это помогло ей лучше слышать. Нина не понимала тогда — дед боялся не почуять вовремя опасность, проморгать её, как “упустил” свою глухую дочь, после чего родилась она – Нина.

Он закричал на неё лишь однажды. Она училась на первом курсе и задержалась на дне рождения своей однокурсницы — засиделись поздно и метро закрылось. Нина позвонила домой и предупредила, что переночует здесь, а утром будет дома. Дед выслушал и молча повесил трубку. Когда она приехала, он кричал – страшно и некрасиво. Нина смотрела на него широко открытыми сухими глазами, а потом закричала сама, что ничего не было. Не было! Дед покраснел и закрылся в своей комнате. А Нина достала из буфета голубой плюшевый альбом, по очереди выдирала из него все фотографии, где они с дедом вдвоем, и все их – одну за другой – разорвала на клочки.

Она разделась, нырнула под одеяло и потушила свет. Косой луч от фонаря пробивался свозь шторы и касался фото на тумбочке, рядом с кроватью — дед и бабушка стоят, чинно под руку, во дворе их дома. Была ещё одна, снятая мамой в тот же день — Нина, смешная булочка с толстыми щечками и короткой чёлкой, у деда на руках — но та теперь только в памяти…

4.

— Эй, слышь? Нинка, оглохла что ли? — пытаясь перекричать гудящую проявку, орала Клавдидмитривна, одновременно поливая форму из шланга водой и поворачивая, чтобы вода стекла — Промажь форму сразу, как выйдет! Эта срочная. Не зевай!

Клавдидмитривна обладала зычным голосом и гренадерским ростом. В бригаде называли её ласково – “тополек наш в красной косынке”. Красная косынка всегда висела тряпкой на голове, она её использовала, как носовой платок - сморкаясь, вытирая слезящиеся от старости глаза, чихала в неё, а потом опять цепляла на голову. С грохотом сунув форму на транспортер печки, тетка, шаркая огромными ботинками, подошла к столу Нины.

— Где тут у тебя пузырек?

— Какой пузырек? — не поняла Нина.

— Со спиртом, какой же еще? — пробасила Клавдидмитривна, шаря глазами по тумбочке, на которой стояла банка с лаком, кисточки, инструменты и много всякой всячины.

— Да вот, Виталий Андреич только принес, как раз брал наливать, — Нина протянула ей пузырек, немного опасаясь, что та его отнимет. Спиртом смывали с формы лак, если случайно мазнули не там, где надо.

Клавдидмитривна деловито отлила половину в склянку, склянку сунула в бездонный карман халата, а пузырек вернула Нине.

— А вы его куда? — спросила Нина, озадачено глядя на ополовиненный пузырек и прикидывая, хватит ли теперь спирта на смену.

— Куда-куда, много будешь знать, скоро состаришься. Праздники скоро, а настойку на лимонных корках кто за тебя делать будет? — пробурчала Клавдидмитривна.

— Так он же технический, его пить нельзя! — испугалась Нина.

— Еще как можно. Да не боись, девка. Всю жизнь пили, никто не помер, — усмехнулась Клавдидмитривна — Ты вот давай форму не прозевай, вместо того, чтоб меня учить — и пошаркала в копировальную.

Нина вытащила с транспортера горячую после печки форму и начала обмазывать лаком, оставляя сухими текст, рисунки и приладочные кресты. Шел тираж новой книжки “Винни-Пуха”, и она успевала разглядывать рисунки, поворачивая форму со всех сторон.

— Нравится? — к столу незаметно подошла невысокая сухонькая женщина в теплой безрукавке, накинутой на плечи. Она с интересом смотрела на Нину поверх больших очков.

— Да, очень. Я очень люблю Винни-Пуха, а тут такие иллюстрации смешные! — улыбнулась Нина и отставила банку с кисточкой на стол. Женщина была ей незнакома, и Нина на всякий случай поздоровалась.

— Здравствуй-здравствуй — несмотря на небольшой рост, женщине удавалось говорить сверху вниз, ¬ Иллюстрации да, неплохие. Смотри не увлекайся, а то зачитаешься и пропустишь брак. А брак пропускать нельзя, — назидательно закончила она и пошла дальше.

Но, как будто вспомнив что-то, оглянулась:

—Ты ведь та девочка, которая вчера форму спасла на шестой машине, да?

Нина покраснела — Да. А что случилось?

— Ничего не случилось, ты молодец. Работай, работай — женщина улыбнулась, похлопала Нину по плечу и пошла на выход.

Нина посмотрела ей вслед, потом спохватилась, сняла со стола форму и отнесла в гальванику. Когда вернулась, застала у стола Валюшку, которая кряхтела над следующей формой. Низенькой Валюшке приходилось тянуться, вставать на цыпочки и все равно ей не хватало рук, чтобы промазать форму в один присест.

— Валюш, а кто это сейчас была? — спросила у неё Нина.

— Где? — Валюшка захлопала белесыми глазами и уставилась на Нину.

— Да вот, только что вышла, такая пожилая женщина. Спрашивала меня про вчерашнее.

— А, так это же Азарова. Надежда Викторовна. Ты её не знаешь? — удивилась Валюшка и видя, что Нина не понимает, пояснила, — Директор типографии нашей.

— Ну вот теперь знаю, — озадачено протянула Нина.

У неё неприятно засосало под ложечкой - вроде ничего плохого не сделала, а стало как-то не по себе. Азарова была живой легендой. Своей семьи у неё никогда не было, и типография стала для неё всем. Она ревностно вникала в любую мелочь и лично знала всех рабочих. Из старой фабрики сделала типографию, которой в столице хвалились, привозя сюда иностранцев. Всё это Нина знала от женщин, они рассказывали про Азарову, с опаской оглядываясь через плечо, но с гордостью – наша! Наверное, если бы Нина знала, кто эта женщина, разговаривала с ней по-другому. “А как по-другому? Приседала бы что-ли?” — одернула она себя.