Ольга Погодина – Пржевальский (страница 35)
Сухость воздуха стояла страшная; росы даже не выпадали, а дождевые тучи рассеивались в воздухе, посылая на землю лишь несколько капель. Такое путникам случилось видеть несколько раз в Южном Алашане, вблизи гор Ганьсу; дождь, падавший из облаков, не долетал до земли — встречая раскаленный нижний слой воздуха, он снова превращался в пар.
Путешествие началось с несчастья. На шестой день по выходе из Диньюаньина исследователи лишились своего неизменного друга Фауста, да и сами едва не погибли в песках.
«Утром 19 июля мы вышли от озера Джаратай-дабасу и направились к хребту Хан-ула. По словам проводника, переход предстоял верст двадцать пять, но по пути должны были встретиться два колодца верстах в восьми один от другого. Пройдя такое расстояние, мы действительно нашли первый колодец, из которого напоили своих животных, и двинулись далее в полной надежде встретить еще через 8 верст другой колодец и остановиться возле него, так как жара делалась слишком велика, несмотря на то что было еще менее семи часов утра. Уверенность найти второй колодец была так велика, что наши казаки предлагали вылить из бочонков запасную воду, чтобы не возить ее даром, но я, по счастью, не приказал этого делать. Пройдя верст десять, мы не встретили колодца; тогда проводник объявил, что мы зашли в сторону, и поехал на ближайшие песчаные холмы осмотреть с них окрестности. Немного спустя монгол подал нам знак следовать туда же, и, когда мы пришли, он начал уверять, что хотя мы пропустили второй колодец, но до третьего, где первоначально предполагалась наша ночевка, не более 5–6 верст.
Мы пошли в указанном направлении. Между тем время подвигалось к полудню, и жара становилась невыносимой. Сильный ветер взбалтывал нижний раскаленный слой воздуха и обдавал нас им вместе с песком и соленой пылью. Страшно трудно было идти нашим животным, и в особенности собакам, которые должны были бежать по почве, раскаленной до +63 °C. Видя муки наших верных псов, мы несколько раз останавливались, поили их и мочили им и себе головы. Наконец запас воды истощился осталось менее полуведра, и ее нужно было беречь на самый критический случай….
Так прошли мы верст десять, а воды нет как нет. Между тем наш бедный Фауст, не получая уже больше питья, начал ложиться и выть, давая тем знать, что он истомляется окончательно. Тогда я решил послать вперед к колодцу своего товарища и монгола-проводника. Вместе с ними был отправлен Фауст, который уже не мог бежать, а потому я велел монголу взять его к себе на верблюда. Проводник не переставал уверять, что до воды близко, но когда, отъехав версты две от каравана, он указал моему товарищу с вершины холма место колодца, то оказалось, что до него еще добрых 5 верст. Судьба нашего Фауста была решена; с ним начали делаться припадки, а между тем доехать скоро до колодца не было возможности и до каравана также не близко, чтобы взять хотя стакан воды.
Тогда мой товарищ остановился подождать нас, а Фауста положили под куст зака, сделав покрышку из седельного войлока. Бедная собака теряла чувства с каждой минутой, наконец завыла, зевнула раза два-три и издохла.
Положив на вьюк труп несчастного Фауста, мы двинулись далее, не будучи уверены, есть ли колодец или нет в том месте, на которое указывал проводник, обманувший нас уже несколько раз сряду. Положение наше в это время было действительно страшное. Воды оставалось не более нескольких стаканов; мы брали в рот по одному глотку, чтобы хотя, немного промочить почти засохший язык; все наше тело горело как в огне; голова кружилась чуть не до обморока.
Я ухватился за последнее средство: приказал одному казаку взять котелок и вместе с проводником скакать к колодцу; если же монгол вздумал бы дорогой бежать, то я велел казаку стрелять по нему.
Быстро скрылись в пыли, наполнявшей воздух, посланные вперед за водой, а мы брели по их следу в томительном ожидании решения своей участи. Наконец через полчаса показался казак, скачущий обратно, но что он вез нам: весть ли о спасении или о гибели?
Пришпорив своих коней, которые уже едва волокли ноги, мы поехали навстречу этому казаку и с радостью, доступной человеку, бывшему на волос от смерти, но теперь спасенному, услышали, что колодец действительно есть, и получили котелок свежей воды.
Налившись и намочив головы, мы пошли в указанном направлении и вскоре достигли колодца Боро-сонджи….
Несмотря на все истомление, физическое и нравственное, мы до того были огорчены смертью Фауста, что ничего не могли есть и почти не спали целую ночь. Утром следующего дня мы выкопали небольшую могилу и похоронили в ней своего верного друга. Отдавая ему последний долг, мы с товарищем плакали, как дети. Фауст был нашим другом в полном смысле слова. Много раз в тяжелые минуты различных невзгод мы ласкали его, играли с ним и наполовину забывали свое горе. Почти три года этот верный пес служил нам, и его не сокрушили ни морозы и бури Тибета, ни дожди и снега Ганьсу, ни трудности дальних хождений по целым тысячам верст. Наконец его убил палящий зной Алашаньской пустыни и, как назло, всего за два месяца до окончания экспедиции».
Смерть собаки Пржевальский переживал так же тяжело, как смерть товарища. Однако он в полной мере понимал свою ответственность за судьбу товарищей. И единственным способом справиться с отчаянием, с желанием опустить руки было снова и снова подниматься и идти вперед.
«Словом, описываемая пустыня, равно как и Алашаньская, до того ужасна, что сравнительно с ними пустыни Северного Тибета могут быть названы благодатной страной. Там по крайней мере часто можно было встретить воду, а по долинам рек хорошие пастбища. Здесь не было ни того, ни другого. Всюду безжизненность, молчание — долина смерти в полном смысле слова.
Однако по мере продвижения на север пустыня сменилась степью, а еще позже тощие пастбища средней Гоби сменились прекрасными лугами, которые по мере приближения к Урге становились все лучше и лучше. Хармык, бударгана и лук, исключительно преобладавшие в средней части Гоби, исчезли, а взамен появились различные злаки, виды бобовых, сложноцветных, гвоздичных и др. Показалась и животная жизнь. Дзерены бродили по роскошным лугам, пищухи сновали по норам, тарбаганы грелись на солнце, а из-под облаков лилась знакомая песнь полевого жаворонка,
Наконец, перейдя через невысокий хребет Гагын-дабан, мы достигли берегов Толы, первой реки, встреченной нами в Монголии. От самой Ганьсу до сих мест, на протяжении 1300 верст, мы не видали ни одного ручья, ни одного озерка, исключая соленых дождевых луж. С водой явились и леса, которые густо осеняли собой крутые склоны горы Хан-ула. Под таким радостным впечатлением мы сделали свой последний переход и 5 сентября явились в Ургу, где встретили самый радушный прием со стороны нашего консула.
Не берусь описать впечатлений той минуты, когда мы впервые услышали родную речь, увидели родные лица и попали в европейскую обстановку. С жадностью расспрашивали мы о том, что делается в образованном мире, читали полученные письма и, как дети, не знали границ своей радости…
Отдохнув целую неделю в Урге, мы поехали отсюда в Кяхту, куда и прибыли 19 сентября 1873 года.
Путешествие наше окончилось! Его успех превзошел даже те надежды, которые мы имели, переступая первый раз границу Монголии. Тогда впереди нас лежало непредугадываемое будущее; теперь же, мысленно пробегая все пережитое прошлое, все невзгоды трудного странствования, мы невольно удивлялись тому счастью, которое везде сопутствовало нам. Будучи бедны материальными средствами, мы только рядом постоянных удач обеспечивали успех своего дела. Много раз оно висело на волоске, но счастливая судьба выручала нас и дала возможность совершить посильное исследование наименее известных и наиболее недоступных стран Внутренней Азии».
Глава пятая. Возвращение героя
Результаты экспедиции поражали воображение. За три года было пройдено 11 тысяч верст, из них 5300 были сняты бусолью для последующего картографирования. Эта съемка впервые дала ясное представление о верховьях Голубой реки и окрестностях озера Кукунор. Метеорологические замеры проводились четырежды в день, что давало ясную картину климатических условий на всем протяжении пути. Были определены высоты Тибетского нагорья. Зоологическая коллекция составила 238 видов птиц (всего около 100 экземпляров!),42 вида млекопитающих (130 шкур), 10 видов пресмыкающихся (70 экземпляров), 11 видов рыб, более 3000 видов насекомых. Ботаническая коллекция — от 500 до 600 видов растений (4000 экземпляров).
В деньгах экспедиция обошлась в 18–19 тысяч рублей, чуть более пяти тысяч в год — ничтожно мало, учитывая, что Пржевальский потерял 24 лошади и 55 верблюдов издохшими или смененными из-за непригодности в пути. Ему необходимо было кормить и снаряжать своих людей в неизвестных, труднодоступных областях, в охваченной восстаниями местности, при противодействии, явном и скрытом, местных властей, которых приходилось задабривать подарками. Экспедиция проникла туда, куда не отважились самые дерзкие европейские путешественники — например, геолог-американец Пампелли и немецкий географ фон Рихтгофен.