Ольга Погодина – Пржевальский (страница 34)
После обеда, который вместе с тем служил и ужином, являлась новая работа. Так как все лужи и ручьи, за весьма редкими исключениями, были промерзшими до дна, а снегу также не имелось, то приходилось ежедневно таять два ведра воды для двух наших верховых лошадей. Затем наступало самое тяжелое для нас время долгая зимняя ночь. Казалось, что после всех дневных трудов ее можно бы было провести спокойно и хорошенько отдохнуть, но далеко не так выходило на деле. Наша усталость обыкновенно переходила границы и являлась истомлением всего организма; при таком полуболезненном состоянии спокойный отдых невозможен. Притом же вследствие сильного разрежения и сухости воздуха во время сна всегда являлось удушье, вроде тяжелого кошмара, и рот и губы очень сохли. Прибавьте к этому, что наша постель состояла из одного войлока, насквозь пропитанного пылью и постланного прямо на мерзлую землю. На таком-то ложе и при сильном холоде без огня в юрте мы должны были валяться по 10 часов сряду, не имея возможности спокойно заснуть и хотя на это время позабыть всю трудность своего положения».
А вот как путешественники встретили новый, 1873 год: «Еще ни разу в жизни не приходилось мне встречать новый год в такой абсолютной пустыне, как та, в которой мы ныне находимся. И как бы в гармонию ко всей обстановке, у нас не осталось решительно никаких запасов, кроме поганой дзамбы и небольшого количества муки. Лишения страшные, но их необходимо переносить во имя великой цели экспедиции…»
Впрочем, Пржевальский отмечает, что тяжести путешествия скрашивались возможностью вдоволь охотиться, что неизменно радовало его даже в этих тяжелых условиях.
«Берега Голубой реки были пределом наших странствований во Внутренней Азии. Хотя до Лассы оставалось только 27 дней пути, то есть около 800 верст, но попасть туда нам было невозможно. Страшные трудности Тибетской пустыни до того истомили вьючных животных, что из одиннадцати наших верблюдов три издохли, а остальные едва волочили ноги. Притом наши материальные средства так истощились, что за променом (на возвратном пути) в Цайдаме нескольких верблюдов у нас оставалось всего пять лан денег, а впереди лежали целые тысячи верст пути. При таких условиях невозможно было рисковать уже добытыми результатами путешествия, и мы решили идти обратно на Кукунор и в Ганьсу, с тем чтобы провести здесь весну, а потом двинуться в Алашань по старой, знакомой дороге, где можно обойтись и без проводника. Хотя такой возврат был решен ранее, но все-таки мы с грустью покинули берега Янцзы, зная, что не природа и не люди, но только один недостаток средств помешал нам пробраться до столицы Тибета».
В первой трети февраля путешественники окончили свои странствования по пустыням Северного Тибета и возвратились на равнины Цайдама. «Контраст климата между этими равнинами и высоким Тибетским нагорьем был так велик, что, опускаясь с хребта Бурхан-Будда, путники с каждым днем чувствовали, как делалось теплее и погода становилась весенней. При первоначальном следовании к Мур-усу до гор Шуга погода стояла относительно хорошая, сильные холода и бури начались, собственно, с тех пор как экспедиция прошла вышеназванный хребет и поднялась на высокое плато за речкой Уянхарза. Это время уже считалось весной, хотя морозы, особенно по ночам, еще отмечались. Так, в половине февраля ночные морозы еще доходили до −2 °C, между тем как днем термометр показывал иногда +13 °C в тени. На солнечном пригреве лед везде таял. И 10 февраля явились первые прилетные птицы турпаны; 13 числа прилетели кряковые утки, а на другой день показались крохали, краснозобые дрозды и лебеди-кликуны; по утрам слышались голоса мелких пташек и токованье фазанов — словом, весна чувствительно уже заявляла свои права».
Однако, вернувшись на озеро Кукунор в начале марта, путники нашли его еще замерзшим: здесь дыхание весны еще даже не ощущалось.
В устье Бухайн-Гола, речки, впадающей в озеро Кукунор, экспедиция провела месяц, отдыхая после страшных высокогорных странствий и снаряжаясь в обратный путь. После смены верблюдов на свежих денег оставалось всего 5 лан и их настолько катастрофически не хватало, что Пржевальскому пришлось продать пистолеты — точнее выменять их на верблюдов в соотношении 1:1, а еще два револьвера продать за 65 лан, что позволило закупиться в дорогу и провести весну на Кукуноре и в Ганьсу.
В конце мая экспедиция покинула горы Ганьсу и подошла к порогу Алашаньской пустыни: «Безграничным морем лежали теперь перед нами сыпучие пески, и не без робости ступали мы в их могильное царство. Не имея средств нанять проводника, мы должны были идти одни и рисковать всеми случайностями трудного пути, тем более что в прошедшем году, следуя с тангутским караваном, я только украдкой и часто наугад мог записывать приметы и направление дороги. Такой маршрут, конечно, был крайне ненадежен, но теперь он служил нашим единственным путеводителем в пустыне. 15 дней употребили мы на переход от Даджина до города Дынь-юань-ин и благополучно совершили этот трудный путь».
В Алашаньских горах путешественники провели три недели, исследуя окрестности и собирая образцы флоры и фауны.
«Казалось бы, что в безводных Ала-шаньских горах нам всего менее предстояло опасности от воды, но, видно, судьба хотела, чтобы мы вконец испытали все невзгоды, которые могут в здешних странах грянуть над головой путешественника, и нежданно-негаданно в наших горах явилось такое наводнение, какого до сих пор мы еще не видали ни разу.
Дело это происходило следующим образом. Утром 1 июля вершины гор начали кутаться облаками, служившими, как обыкновенно, предвестием дождя. Однако к полудню почти совсем разъяснило, так что мы ожидали хорошей погоды, как вдруг, часа три спустя, облака сразу начали садиться на горы, и наконец полил дождь словно из ведра. От этого ливня палатка наша быстро промокла, и мы, сидя в ней, отводили в сторону небольшими канавками попадавшую к нам воду. Так прошло около часа; ливень не унимался, хотя туча была не грозовая. Огромная масса падавшей воды не могла впитаться почвой или удержаться на крутых склонах гор, так что вскоре со всех ложбин, боковых ущелий и даже с отвесных скал потекли ручьи, которые, соединившись на дне главного ущелья, то есть того, в котором мы стояли, образовали поток, понесшийся вниз с ревом и страшной быстротой. Глухой шум еще издали возвестил нам приближение этого потока, масса которого увеличивалась с каждой минутой. Мигом глубокое дно нашего ущелья было полно воды, мутной, как кофе, и стремившейся по крутому скату с невообразимой быстротой.
Огромные камни и целые груды меньших обломков неслись потоком, который с такой силой бил в боковые скалы, что земля дрожала как бы от вулканических ударов.
Среди страшного рева воды слышно было, как сталкивались между собой и ударялись в боковые ограды огромные каменные глыбы. Из менее твердых берегов и с верхних частей ущелья вода тащила целые тучи мелких камней и громадными массами бросала их то на одну, то на другую сторону своего ложа. Лес, росший по ущелью, исчез все деревья были выворочены с корнем, переломаны и перетерты на мелкие кусочки…
Между тем проливной дождь не унимался, и сила бушевавшей возле нас реки возрастала все более и более. Вскоре глубокое дно ущелья было завалено камнями, грязью и обломками леса, так что вода выступила из своего русла и понеслась по не затопленным еще местам. Не далее 3 сажен от нашей палатки бушевал поток, с неудержимой силой уничтожавший все на своем пути. Еще минута, еще лишний фут прибылой воды, и наши коллекции, труды всей экспедиции, погибли бы безвозвратно…
Спасти их нечего было и думать при таком быстром появлении воды; впору было только самим убраться на ближайшие скалы. Беда была так неожиданна, так близка и так велика, что на меня нашел какой-то столбняк; я не хотел верить своим глазам и, будучи лицом к лицу со страшным несчастьем, еще сомневался в его действительной возможности.
Но счастье и теперь выручило нас. Впереди нашей палатки находился небольшой обрыв, на который волны начали бросать камни и вскоре нанесли их такую груду, что она удержала дальнейший напор воды, и мы были спасены. К вечеру дождь уменьшился, поток начал быстро ослабевать, и утром следующего дня только маленький ручеек катился там, где накануне бушевала целая река…»
Вернувшись в Диньюаньин, экспедиция снарядилась, заменила верблюдов и снова двинулась в путь. Благодаря пекинскому паспорту, а еще более подаркам, сделанным местному тосалакчи, который в отсутствие князя управлял всеми делами, путешественники получили двух проводников. Они должны были провести русских до границы Алашаня и там похлопотать о найме двух новых людей, о чем была дана бумага из алашаньского ямыня (так в старом Китае назывались государственные учреждения). Это распоряжение передавалось и далее, так что Пржевальский везде получал проводников. Это было архиважно, так как экспедиция направлялась через самую дикую часть Гоби на север, в Ургу, и пройти здесь самим, без проводника, было бы невозможно.
Леденящий холод зимы Тибетских нагорий был страшен, но жара Алашаньских пустынь не уступала ему. Температура доходила в полдень до +45 °C в тени. Днем жара обдавала со всех сторон: сверху от солнца, снизу от раскаленной почвы. Если поднимался ветер, то он был таким же раскаленным и только больше иссушал изможденных людей. Почва накалялась до +63 °C, а вероятно, и больше — так, что в голых песках, температура на полуметровой глубине еще достигала +26 °C. Палатка не спасала от жары, лишь добавляя к ней духоту.