Ольга Погодина – Пржевальский (страница 33)
Забегая вперед — Николай Михайлович так никогда и не увидел Лхасу. И если бы именно тогда денег у экспедиции хватило, не только русская, но и мировая история могла пойти по-другому. Встревоженные активностью русских в Центральной Азии, британские колонизаторы стремились помешать его встречам с русскими, к которым глава Тибета всегда благоволил, так как русские не мешали распространению ламаизма на Дальнем Востоке и в Забайкалье. Особенно тяготел к России далай-лама XIII, занявший престол в 1895 году, когда англичане уже обосновались на южных границах Тибета. При нем российский подданный, бурят Агван Доржиев занял один из высших постов в тибетском правительстве, а другой бурят Гомбожаб Цыбиков три года путешествовал по Тибету, выполняя, помимо научных (как и Пржевальский), разведывательные задачи. Однако в 1903 году английская армия вторглась в Тибет и навязала ему кабальный договор. Россия, на помощь которой надеялся далай-лама, вскоре потерпела поражение в войне с Японией и резко снизила свою активность на Дальнем Востоке. Мечты Пржевальского об утверждении в Тибете русского влияния так и остались мечтами.
Вынужденный отказаться от намерения пройти до столицы Тибета, Николай Михайлович решил идти вперед до крайней возможности, понимая, насколько ценно для науки исследование каждого лишнего шага в этом неведомом уголке Азии. Покинув озеро Кукунор, экспедиция направилась к урочищу Дулан-кит, месту пребывания правителя западной части Кукунорской области. Тот встретил их довольно радушно, тем более что уже разнеслась молва, «что прибыли четверо каких-то невиданных людей и между ними один великий святой с запада, который идет в Лассу, чтобы ознакомиться с Далай-Ламой — великим святым Востока».
Способность стрелять на дальние расстояния; невероятная смелость при нападениях дунган, а также непонятная страсть к собиранию растений придали Пржевальскому в глазах местных жителей ореол святого и целителя. Местные князья привозили ему своих детей для лечения; простые люди норовили дотронуться до него или хотя бы посмотреть одним глазком. При приближении экпедиции к Дулан-киту до 200 человек стояли на коленях по обе стороны дороги и усердно молились. Будучи человеком несуеверным и не слишком верующим, Николай Михайлович ужасно раздражался этим назойливым вниманием. Но, памятуя о пользе, которую это может принести среди враждебно настроенного населения, старался добросовестно играть свою роль.
«От желающих предсказаний не было отбоя. Ко мне приходили узнавать не только о судьбе дальнейшей жизни, но также о пропавшей скотине, потернной трубке и т. п.; один тангутский князек серьезно добивался иметь средство, через которое можно заставить его бесплодную жену родить хоть несколько детей. Обаяние нашего имени превосходило всякое вероятие. Так, идя в Тибет, мы оставили в Цайдаме мешок с дзамбою и местный князь, принимая его на хранение, с радостью говорил нам, что этот мешок теперь будет стеречь весь его хошун от разбойников-тангутов»[59].
Пройдя по солончакам Цайдамских равнин, 18 ноября экспедиция достигла ставки начальника хошуна Дзун-дзасака, откуда, по приказанию кукунорского гэгэна, русским должны были дать проводника до Лхассы. Они все еще скрывали, что планы экспедиции изменились. Наконец проводник был найден: старик-монгол по имени Чутун-Дзамба, который девять раз ходил в Лхассу проводником караванов. На следующий день экспедиция отправилась по дороге в Тибет, планируя пройти по неведомой европейцам стране хотя бы до верховьев Голубой реки (Янцзы).
Не стоит думать, что Пржевальский не отдавал себе отчета в том, насколько трудная дорога ему предстоит. Из рассказов местных он уже знал, что много людей и животных гибнет во время этих путешествий:
«Подобные потери здесь так обыкновенны, что караваны всегда берут в запас четверть, а иногда даже треть наличного числа вьючных животных. Иногда случается, что люди бросают все вещи и думают только о собственном спасении. Так, караван, вышедший в феврале 1870 года из Лассы и состоявший из 300 человек с 1000 вьючных верблюдов и яков, потерял вследствие глубоковыпавшего снега и наступивших затем холодов всех вьючных животных и около 50 людей. Один из участников этого путешествия рассказывал нам, что когда начали ежедневно дохнуть от бескормицы целыми десятками вьючные верблюды и яки, то люди принуждены были бросить все товары и лишние вещи, потом понемногу бросали продовольственные запасы, затем сами пошли пешком и напоследок должны были нести на себе продовольствие, так как в конце концов остались живыми только три верблюда, да и то потому, что их кормили дзамбой. Весь аргал занесло, глубоким снегом, так что отыскивать его было очень трудно, а для растопки путники употребляли собственную одежду, которую поочередно рвали на себе кусками. Почти каждый день кто-нибудь умирал от истощения сил, а больные, еще живыми, все были брошены на дороге и также погибли».
При этом вокруг можно было на каждом шагу встретить диких животных, объединявшихся иногда в тысячные стада: дикий як, белогрудый аргали, куку-яман, антилопы оронго и ада, хулан и желтовато-белый волк. Кроме того, путникам встречались медведи, манулы, лисицы, корсаки, зайцы, сурки и два вида пищух. Нетрудно догадаться, что Пржевальский немало времени посвятил своим охотничьим увлечениям — где еще можно поохотиться на дикого яка? Впрочем, этих животных вокруг водилось такое количество, что интерес охотников начал пропадать от обычной картины, когда яки могли спокойно пастись рядом с охотничьей палаткой.
Два с половиной месяца, проведенных в пустынях Северного Тибета (с 23 ноября 1872 года до 10 февраля 1873-го), были одним из самых трудных периодов всей экспедиции. Глубокая зима с сильными морозами и бурями, полное лишение самого необходимого и другие трудности изо дня в день изнуряли силы, заставляя бороться за жизнь в буквальном смысле слова. Отправляясь в Тибет, Пржевальский понимал, что ему предстоит подобная битва, но сознание научной важности предпринятого дела придавало ему и его спутникам энергию и силы. Не раз благодарили они кукунорского вана, который подарил путешественникам юрту — несмотря на то что много времени уходило на ее установку и разборку, без юрты в этих суровых краях невозможно было ночевать даже таким закаленным людям.
«Юрта наша имела 11 футов в диаметре основания и 9 футов до верхнего отверстия, заменявшего окно и трубу для дыма. 3-футовая дверь служила лазейкой в это жилище, остов которого обтягивался тремя войлоками с боков и двумя сверху; кроме того, для тепла мы впоследствии обкладывали боковые войлоки шкурами оронго. Внутреннее убранство нашего обиталища не отличалось комфортом. Два походных сундука (с записными книгами, инструментами и другими необходимыми вещами), войлок и другие принадлежности для сна, оружие и прочее размещались по бокам юрты, в середине которой устанавливался железный таган, и в нем зажигался аргал. Последний, за исключением ночи, горел постоянно как для приготовления чая или обеда, так равно и для теплоты. Мало-помалу за деревянные клетки боков и под колья крыши подсовывалось то то, то другое, так что к вечеру, в особенности после раздеванья на ночь, весь потолок юрты увешивался сапогами, чулками, подвертками и тому подобными украшениями.
В таком жилище мы проводили трудные дни нашего зимнего путешествия в Тибете. Утром, часа за два до рассвета, мы вставали, зажигали аргал и варили на нем кирпичный чай, который вместе с дзамбой служил завтраком. Для разнообразия иногда приготовляли затуран[60] или пекли в горячей аргальной, то есть навозной, золе пшеничные лепешки. Затем на рассвете начинались сборы в дальнейший путь, для чего юрта разбиралась и вьючилась вместе с другими вещами на верблюдов. Все это занимало часа полтора времени, так что в дорогу мы выходили уже порядочно уставши. А между тем мороз стоит трескучий, да вдобавок к нему прямо навстречу дует сильный ветер. Сидеть на лошади невозможно от холода, идти пешком также тяжело, тем более неся на себе ружье, сумку и патронташ, что все вместе составляет вьюк около 20 фунтов. На высоком же нагорье, в разреженном воздухе, каждый лишний фунт тяжести убавляет немало сил; малейший подъем кажется очень трудным, чувствуется одышка, сердце бьется очень сильно, руки и ноги трясутся; по временам начинаются головокружение и рвота.
Ко всему этому следует прибавить, что наше теплое одеяние за два года предшествовавших странствований так износилось, что все было покрыто заплатами и не могло достаточно защищать от холода. Но лучшего взять было негде, и мы волей-неволей должны были довольствоваться дырявыми полушубками или кухлянками и такими же теплыми панталонами; сапог не стало вовсе, так что мы подшивали к старым голенищам куски шкуры с убитых яков и щеголяли в подобных ботинках в самые сильные морозы.
Очень часто случалось, что к полудню поднималась сильная буря, которая наполняла воздух тучами цыли и песку; тогда идти уже было невозможно, и мы останавливались, сделав иногда переход верст в десять или того менее. Но даже в благоприятном случае, то есть когда погода была хороша, и тогда переход в 20 верст утомляет на высоком нагорье Тибета сильнее, нежели вдвое большее расстояние в местностях с меньшим абсолютным поднятием…