Ольга Петрова – Белый Яр (страница 3)

Внутри, на куске истлевшего зеленого бархата, лежал массивный бронзовый ключ необычной формы — с длинной фигурной бородкой и личной монограммой Роджера Вейра на головке. А под ним покоился тугой свиток пергамента, запечатанный личным сургучным перстнем барона.

Марина взяла ключ. Он отозвался в ладони приятной, весомой тяжестью.

Она повернулась к дальнему углу кабинета. Там, за пыльной бархатной портьерой, стоял вмурованный в стену несгораемый шкаф-сейф, окованный полосами черного железа. Замочная скважина шкафа была наглухо залита толстым слоем старого темного сургуча.

Марина подошла к сейфу. Ногтем соскоблила ломкий сургуч, очищая скважину, и вставила бронзовый ключ. Он вошел как по маслу — мягко, точно, без малейшего люфта.

Страх окончательно ушел. Растерянность перед чужим телом, непонимание того, за какие грехи ее выбросило в этот дикий, нелепый мир — все это растворилось перед знакомым, пьянящим азартом руководителя, заступающего на кризисный объект.

«Если я осталась здесь, я не позволю выставить себя нищей на улицу. Будем наводить порядок».

Марина с усилием повернула ключ по часовой стрелке.

В ночной тишине кабинета глухо и веско щелкнули три мощных внутренних засова.

ГЛАВА 2.

Кованая дверца сейфа подалась со скрежетом, от которого по спине побежали мурашки: столетняя ржавчина внутри петель неохотно уступала нажиму. В лицо Марине пахнуло застоявшимся воздухом каменного мешка, горьким дубильным запахом старой кожи и сухой пылью истлевшего сургуча. Она осторожно поставила канделябр на угол массивного стола, чтобы пламя свечи не коптило пергаменты, и заглянула внутрь тайника.

На узких полках не было ни груд золотых монет, ни бархатных мешочков с драгоценными камнями. Там лежали бумаги. Ровные, перевязанные просмоленным шпагатом стопки долговых расписок, переписка с торговыми гильдиями и толстая тетрадь в переплете из грубой телячьей кожи, исписанная мелким, дерганым почерком Роджера Вейра.

Марина опустилась на колени прямо на каменные плиты пола, не обращая внимания на сквозняк, и вытащила тетрадь на свет. Страницы шуршали сухо и ломко. Это не был официальный гроссбух — это был тайный дневник человека, зажатого в угол собственным страхом и пороками.

С каждой прочитанной строкой картина прояснялась, складываясь в уродливую, но предельно понятную схему. Барон Роджер не был клиническим глупцом. Он прекрасно видел, как Бранд вместе с городским скупщиком Хорстом методично опутывают поместье долгами. Барон фиксировал каждый украденный воз сена, каждую фиктивную расписку за ремонт моста, которого никто не строил. Но сломанная воля и застарелая болезнь сделали свое дело: Бранд откровенно шантажировал старика старыми векселями и угрозой пожара, а барон глушил ужас вересковым спиртом и прятал доказательства в стену, надеясь на чудо.

«Чудес не бывает, Роджер, — мысленно произнесла Марина, закрывая тетрадь и поднимаясь на ноги. — Бывает только жесткий аудит и ликвидация кассовых разрывов».

За узкими стрельчатыми окнами кабинета черная ночь начала медленно выцветать в пепельно-серые предрассветные сумерки. Наступало утро — пасмурное, прохладное, пахнущее надвигающимся дождем. Время кабинетных размышлений закончилось. Пора было выходить к людям и ломать сложившийся порядок через колено.

Ровно в шесть утра Марина толкнула плотную, обитую войлоком дверь и спустилась по узкой винтовой лестнице в цокольный этаж, где располагалась господская кухня.

Здесь стоял полумрак. В огромном закопченном очаге едва тлели два сырых полена, наполняя низкое помещение едким сизым дымом, от которого слезились глаза. Мара, развалившись на широкой дубовой лавке, неторопливо цедила из глиняной кружки теплое кислое пиво, заедая его ломтем свежего пшеничного хлеба с толстым слоем сливочного масла. Две забитые поваренки в рваных платьях испуганно чистили мелкую, подгнившую репу в углу, боясь издать лишний звук.

— Доброе утро, Мара, — сухо произнесла Марина, переступая порог.

Экономка поперхнулась пивом, судорожно закашлялась и попыталась спрятать кружку под лавку, но от неожиданности только опрокинула ее, залив доски пола мутной пеной. Поварята замерли, выронив костяные ножи.

— Б-баронесса?.. — прохрипела кухарка, вытирая рот засаленным рукавом. — Да чего ж вы в такую рань… Мы ж только растапливаем…

— Весы сюда. Быстро, — скомандовала Марина, подходя к длинному разделочному столу.

Она не стала слушать оправдания. Пальцы сразу легли на стоявший у стены мешок с ржаной мукой. Марина набрала пригоршню, пропуская сероватую массу сквозь пальцы. Влажность была завышена, мука слежалась в комки, но жучков пока не завелось.

— Ставь весы, Мара. Я жду.

Дрожа от страха, экономка приволокла старый бронзовый безмен с подвесной чашей. Марина лично взяла гири.

Ревизия длилась сорок минут в гробовой тишине, нарушаемой только скрипом ржавых коромысел весов и стуком металла о дерево. Результаты были удручающими. В открытом мешке муки не хватало двенадцати фунтов по сравнению со вчерашней записью в амбарной ведомости. Глиняный горшок с топленым салом был наполовину пуст — свежий след от большой ложки выдавал недавнюю выемку. Запасы сушеного тимьяна и майорана, закупленные по бешеным ценам столичных лавок, превратились в прелую труху из-за того, что мешки бросили прямо на каменный пол возле протекающей стены.

— Двенадцать фунтов муки и три фунта чистого сала, — Марина выпрямилась и посмотрела прямо в побелевшее лицо экономки. — Куда ушло сырье, Мара? Мыши съели вместе с мешковиной? Или твои племянники из Нижней слободы вчера унесли в подоле?

— Госпожа… Христом богом клянусь… — заломила руки женщина, начиная мелко трястись. — Обронили… просыпали… девки безрукие ведро с водой опрокинули!

Марина не стала кричать. Она подошла к закопченной стене у очага, подняла с пола кусок белого известняка и размашистыми, четкими линиями расчертила гладкую поверхность на четыре колонки.

— Смотреть сюда. Все трое, — ее голос хлестнул по тишине кухни, как кожаный ремень. Поварята испуганно подбежали к столу. — С этой минуты здесь ведется весовой журнал. Первая колонка — дата. Вторая — вес выданного продукта с точностью до золотника. Третья — вес готового блюда на выходе. Четвертая — подпись того, кто принял. Ты, как тебя зовут? — Марина указала на старшую девочку лет четырнадцати с живыми, смышлеными глазами.

— Бетти, миледи… — пискнула та, приседая.

— Ты умеешь считать до ста и чертить палочки, Бетти?

— Батюшка в приходе учил… трошки могу.

— Отлично. С сегодняшнего дня ты взвешиваешь каждую горсть муки, которую Мара берет для выпечки, и ставишь метку на доске. Если вечером вес готового хлеба не сойдется с расходом сырья с учетом упека в десять процентов — Мара ужинать не будет. А ты получишь медную монету за честность. Вопросы есть?

Девочка часто закивала, в ее глазах вместо страха вспыхнул робкий, деловой интерес. Мара же стояла ни жива ни мертва, прижимая кулаки к фартуку.

— А теперь я иду на двор, — Марина накинула на плечи плотную шерстяную шаль. — Чтобы к моему возвращению в очаге горел нормальный огонь, котлы были выскоблены песком до блеска, а вода для господских покоев кипела.

На дворе стоял плотный, промозглый северный туман. Сырость висела в воздухе водяной пылью, оседая каплями на воротнике и ресницах. Под ногами чавкала жирная смесь глины, навоза и подгнившей соломы — во дворе поместья явно не убирали с самого дня похорон.

Марина методично обходила хозяйственные постройки, держа в руках небольшую деревянную планшетку с чистым листом пергамента и куском грифеля.

Конюшня встретила ее застарелым, прелым запахом с примесью аммиака. В полутемном стойле, где стояли три худые, некормленые лошади, прямо на куче нечистот спали двое дюжих дворовых мужиков. Рядом валялась разбитая бутыль из-под дешевого сивушного пойла. Кожаная упряжь, висевшая на бревенчатых стенах, покрылась белесой плесенью: сыромятные ремни рассохлись и потрескались от отсутствия дегтярной смазки.

Марина заглянула в лари для овса. Дно было почти чистым — зерно не просто скармливали лошадям, его воровали мешками, рассыпая дорожки вдоль порога.

Каждая деталь, каждый гнилой ремень и каждая просыпанная пригоршня зерна отзывались в мозгу Марины четким финансовым эквивалентом. Убыток. Прямой, преступный убыток, порожденный безнаказанностью и полным отсутствием контроля.

— Зафиксировано, — пробормотала она, делая резкую пометку на пергаменте. — Сбруя — под списание и починку. Конюхи — под суд или на земляные работы.

Единственным, кто не спал в этот час, оказался молодой парень у дальней коновязи. Щуплый, с копной соломенных волос и глубоким шрамом на ключице, он без устали чистил железным скребком старую гнедую кобылу, ласково приговаривая что-то ей на ухо. Ведро рядом с ним было наполнено чистой колодезной водой, а стойло этой единственной лошади было аккуратно выстлано свежей сухой осокой.

Марина остановилась, внимательно наблюдая за его работой. Парень действовал методично, без суеты, уверенно проверяя копыта животного.

— Как тебя зовут? — негромко спросила она.

Парень вздрогнул, выронил скребок и торопливо стянул с головы засаленную шапку, низко склоняясь:

— Финн я, госпожа баронесса… Младший конюх. Простите, коли не так что, я кобылку только почищу… она захромала вчерась, я ей путо перевязал.