Ольга Петрова – Белый Яр (страница 1)
Ольга Петрова
Белый Яр
ГЛАВА 1.
Холод был первым, что вернуло ее к сознанию. Он не имел ничего общего с привычной прохладой заводских лабораторий или кондиционированным воздухом квартиры.
Это был липкий, промозглый озноб сырого камня, который въедался в кости сквозь тонкую ткань и вытягивал тепло из самого нутра.
Марина судорожно вдохнула и тут же закашлялась. В горло хлынул удушливый воздух: воняло чадящим бараньим салом, застарелой затхлостью нетопленых углов и пыльной, слежавшейся шерстью.
Она попыталась пошевелиться, но тело слушалось с пугающим запозданием, налитое свинцовой тяжестью. Пальцы нащупали ткань простыни — грубое, шершавое, колющееся полотно, пахнущее щелоком и речным илом.
«Где я?.. Это больница?..»
В висках пульсировала глухая, тупая боль. Марина помнила бесконечный четверг, третью подряд ночную смену, свист пара в автоклаве пятой линии и внезапный, сокрушительный удар в грудь, от которого потемнело в глазах. А потом — тишина.
Но сейчас она дышала. Только дышалось странно, мелко и часто.
Марина открыла глаза и замерла в оцепенении.
Над ней нависал пыльный, выцветший до грязно-бурого цвета балдахин из плотного сукна. По углам деревянной рамы свисали клочья серой паутины. Никаких привычных матовых светильников, никакого датчика пожарной сигнализации на потолке. Только кривые балки темного дерева и осыпающаяся штукатурка.
Дрожащей кистью она коснулась лица — и сердце пропустило удар, рухнув куда-то в желудок.
Это было не ее лицо.
Пальцы — непривычно крошечные, тонкие, с узкими ногтевыми пластинами и мягкими подушечками без единого следа от кислотных ожогов реактивов — скользнули по острой, узкой скуле. Кожа была сухой, как пергамент, щеки ввалились, а подбородок был хрупким, почти детским. Марина опустила ладонь ниже: под застиранной ночной сорочкой с дурацкими пожелтевшими кружевами прощупывались выступающие ребра и ключицы, ломкие, как птичьи кости.
Ей было тридцать два года. Она была высокой, крепкой, привыкшей к физическому труду женщиной с четкой осанкой и уверенным взглядом. А это тело… этому испуганному, истощенному телу едва ли можно было дать больше двадцати.
— Что за бред… — вырвался из горла хриплый шепот. Голос прозвучал чужой, высокий, ломкий, как сухой тростник.
Марина в ужасе уставилась на ладони. Поворачивала их перед собой, сжимала и разжимала пальцы, отказываясь верить зрению. На коже просвечивали синеватые венки, запястья были настолько тонкими, что их можно было охватить двумя пальцами.
Где наручные часы с треснувшим стеклом? Где маленькая родинка на левом предплечье? Где привычная жизнь, в которой все подчинялось логике, ГОСТам, графикам поставок и термодинамике?
«Я сошла с ума? Или это предсмертный бред в реанимации?»
Но физическая боль от сведенных судорогой мышц и пробирающий до костей сквозняк были слишком осязаемыми, слишком грубыми для галлюцинации.
Вместе с приступом паники в голову хлынули воспоминания. Не ее. Чужие, плотные, пахнущие ладаном, конским навозом и дешевыми духами на спирту.
Образы вспыхивали перед внутренним взором с пугающей четкостью, вызывая тошноту. Марина видела сумрак часовни, дрожащие огоньки восковых свечей и липкую пятерню мужчины с волосатыми пальцами и грязью под ногтями, сжимающую ее запястье. Барон Роджер Вейр. Человек, которого она никогда в жизни не видела, но память услужливо подсказывала: это был ее муж.
«Муж?.. У меня не было мужа уже пять лет, с тех пор как мы мирно разошлись с Олегом из-за моих бесконечных ночных смен на комбинате!»
Но чужая память безжалостно продолжала прокручивать кадры: унизительные брачные ночи с пьяным стариком, от которого разило кислым перегаром; высокомерные насмешки столичных золовок, называвших ее «деревенской бесприданницей»; и недавние похороны под косым дождем.
Роджера закопали три недели назад в родовом склепе, оставив двадцатилетней вдове — Элизе Вейр — пустой замок, долги и ненависть соседей.
Марину замутило от абсурдности происходящего. Как вообще можно было довести жизнь до такого жалкого состояния? Почему эта девчонка позволяла вытирать о себя ноги, терпела побои, молилась каким-то бессмысленным иконам и не сделала ни единой попытки разобраться хотя бы в том, чем ее кормят слуги?
Мир вокруг казался чудовищно, дико неправильным. Память Элизы хранила сведения о государстве Вальтерия, о Северном округе, о герцогах и законах… Но в этой картине мира начисто отсутствовала элементарная логика. Здесь люди умирали от воспаления легких, потому что окна затягивали промасленным бычьим пузырем вместо нормального стекла. Здесь зерно сгнивало в амбарах, потому что крестьяне не знали о вентиляционных каналах, а дворяне считали ниже своего достоинства спуститься на кухню.
И главное правило этой средневековой нелепицы: дворянский титул и земля принадлежали роду ровно до тех пор, пока казна округа получала налог. Если к исходу квартала баронство не выплачивало поземельную подать и не гасило векселя — земли отбирала корона, а вдову выбрасывали на улицу или ссылали в церковную богадельню доживать век в завшивленной келье.
Срок платежа истекал ровно через двадцать один день.
— Господи, да как вы вообще здесь выживаете… — выдохнула Марина, прижимая пальцы к пылающим вискам. — Ни учета, ни гигиены, ни капли здравого смысла.
Дверь со скрипом распахнулась, впуская в комнату новую порцию сквозняка.
На пороге стояла тучная женщина в бесформенном шерстяном платье и грязном переднике. Лицо ее лоснилось от жира, а чепец был сбит набок, открывая спутанные седые патлы. В руках она несла щербатую глиняную миску, от которой поднимался белесый пар.
Мара. Экономка, кухарка и главная сплетница поместья.
— А, очнулись наконец, — проскрипела баба, даже не подумав сделать хотя бы намек на поклон. Она прошлепала стоптанными башмаками к кровати и брякнула миску на шаткую тумбу. Жижа выплеснулась на темную древесину. — Хлебайте, пока горячее. И так полдня на вас извели, бабы в прачечной без присмотра сидят.
Марина медленно повернула голову. Запах, шедший от миски, вызвал у профессионального технолога мгновенный спазм пищевода.
Она посмотрела на мутную серую жижу, на поверхности которой плавали крупные, неаппетитные пятна застывающего животного жира и пара сморщенных луковых перьев. На дне оловянной ложки темнел ободок въевшейся вековой грязи.
Внутри Марины вспыхнула чистая, яростная злость. Не испуганной баронессы, а взрослой, уважающей себя женщины, которую попытались накормить помоями из немытой посуды.
— Это что? — спросила Марина. Ее голос прозвучал тихо, но в нем не осталось ни следа прежней девичьей робости.
Мара уперла руки в бока:
— Бульон из птицы, ведомо дело. Для слабых животом. Сами вчера в обморок шлепнулись на крыльце, память-то отшибло, небось?
— Птицы? — Марина перевела взгляд на экономку, методично сканируя ее с ног до головы. Сальный подол, немытые пальцы с черной каймой под ногтями. И блестящая серебряная булавка на вороте — тонкой ювелирной работы, с фамильной гравировкой дома Морне, матери Элизы. — Мара, у меня десять лет стажа на пищевом производстве… то есть, я прекрасно знаю, как пахнет куриный бульон. В этой воде нет ни грамма птичьего белка. Это вываренные старые бараньи кости третьей свежести, подкрашенные пережженным сахаром для цвета.
Экономка поперхнулась заготовленной фразой и вытаращила маленькие заплывшие глазки.
— Вы… чего это вы такое плетете, миледи? Совсем рассудком повредились?
— Ложка грязная, — продолжала Марина, чеканя каждое слово. — Стол не вытерт. Пол в комнате не мыли минимум две недели, судя по слою сажи у камина. В доме стоит вонь, как в заброшенном хлеву. Ты воруешь провизию, Мара. Ты забираешь мясо себе и сыновьям в слободу, а хозяйке носишь помои. И еще имеешь наглость цеплять на засаленный воротник брошь моей матери.
Баба побелела, инстинктивно прижав ладонь к серебряной булавке.
— Да как вы… Да покойный барон мне слова поперек не говорил! Да я с сотворения мира в этом замке!
— Барон умер, — отрезала Марина, садясь на постели прямо и расправляя плечи. Тело болело, но командный тон руководителя крупного предприятия включился сам собой. — А я жива. Сними брошь и положи на стол. Немедленно.
Мара замерла. На ее физиономии промелькнул животный страх — не перед титулом, а перед этим незнакомым, уверенным, немигающим взглядом, от которого веяло опасностью. Дрожащими пальцами экономка расстегнула булавку и со стуком бросила ее рядом с миской.
— Теперь слушай меня внимательно, — голос Марины звучал как приказ на планерке во время аварийной остановки конвейера. — Горячую воду в медном тазу. Чистое холщовое полотенце, которое пахнет лавандой или хотя бы солнцем, а не подвальной плесенью. Кусок мыла. И через десять минут ко мне должен явиться управляющий Бранд со всеми расходными книгами. Если через десять минут воды не будет — ты вылетишь из этого дома без выходного пособия и с волчьим билетом. Пошла.
Мара попятилась к выходу, споткнулась о порог и кубарем выкатилась в коридор, даже не потрудившись прикрыть тяжелую дубовую створку.
Марина спустила босые ноги на доски. Сквозняк обжег ступни, но это ощущение помогло окончательно собраться.
«Хорошо. Я не знаю, какая чертовщина забросила меня сюда, — подумала она, растирая озябшие плечи. — Но если меня угораздило проснуться в этом средневековом свинарнике, я не собираюсь подыхать от голода или дизентерии. Сначала — гигиена. Потом — аудит».