Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 18)

– Почему этот погреб наполовину пуст? – воскликнул он.

– Он всегда был таким, – ответила я, все еще думая, что он ломает комедию для солдат. – Я вас предупреждала, что в нем две тысячи пятьсот бутылок. Можете их пересчитать…

Солдаты принялись бить бутылки и выливать их содержимое в сад и водосток. Через пять минут сотни жителей Царского сбежались с ведрами, в которые набирали эту жуткую смесь из вина, грязи, снега и осколков стекла! По всему дому распространился резкий запах. Я, скрестив руки, с невозмутимым видом наблюдала за первым уничтожением нашего богатства. Этот погреб оценивался в 10 миллионов франков. Он включал старейшую и ценнейшую часть погреба покойного великого князя Алексея, а собственную коллекцию мой муж начал собирать в 1880 году. Меня утешала мысль, что самое лучшее надежно спрятано. Размышляя об этом, я увидела, что из погреба вышел солдат с огромной кровоточащей раной на лбу. Он порезался стеклом.

– Идите сюда, – сказала я. – Я вас перевяжу.

Я велела принести все необходимое, промыла рану и наложила тугую повязку. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что мы одни в прихожей, куда я его привела, этот революционный солдат быстро нагнулся и поцеловал мне руку. Получилась короткая немая сцена. Через несколько секунд он вновь спустился в погреб и продолжил свою разрушительную работу. Под конец Георгенбергер обратился ко мне.

– У вас есть еще вино, – сказал он мне. – Невозможно, чтобы у вас не было тонких вин.

– Были, – ответила я, – но месяц назад я отправила их в деревню, в Финляндию.

Я лгала, полагая, что подыгрываю ему, и удивляясь тому, каким хорошим артистом он оказался. Наконец около часа ночи мои тираны ушли, грубо разогнав местных жителей, многие из которых валялись на снегу, совершенно пьяные от разлитого вокруг них вина.

Через четыре дня, в одиннадцать часов вечера, мой слуга, которого дети прозвали Борода из-за его любимых бакенбардов, прибежал, запыхавшись:

– Ваша светлость, дворец снова окружают солдаты, все выходы перекрыты. Звоните товарищу Георгенбергеру, чтобы он приехал как можно скорее.

Телефон, как и в момент ареста при Керенском, не работал. Однако через несколько минут Георгенбергер появился без звонка, бледный, разъяренный.

– Что означает… – пробормотала я.

– Это означает, гражданка, что вы мне соврали. Вы спрятали вино в доме, и мы будем его искать. Начнем с верха.

Я пошла предупредить великого князя о новой напасти. Он устало махнул рукой.

– Пусть делают, дорогая. Не стоит волноваться из-за этих бандитов.

– Ну нет, я не позволю им шнырять по дому одним, это же воры; обыскивая дом, они утащат все, что попадется им под руку.

И я вернулась к товарищам.

– Ну что ж, приступим! – сказала я им, зная, что на самом верху вино не найти. Но я дрожала за второй этаж, где во многих гостевых комнатах бутылки были просто положены под паркет. К счастью, они не обратили внимания на второй этаж, а занялись верхним, то есть парадными покоями. Они приказали включить на полную мощность освещение и вошли в большую столовую залу. В шкафах всем своим блеском сверкали серебряная посуда и хрусталь XVII и XVIII веков. Георгенбергер повернулся к солдатам:

– Видите, товарищи, в какой роскоши живут аристократы, члены бывшей императорской фамилии. Тогда как мы живем в лачугах, сырых и вредных для здоровья подвалах…

Я не позволила ему закончить.

– Товарищ, – сказала я ему, – вы поступаете очень плохо. Зачем вы настраиваете этих несознательных людей против нас, которые ничего не сделали? В этом доме находятся предметы, полученные моим мужем от родителей; кое-что он покупал сам, но он никогда и ничего ни у кого не отбирал, а вы возбуждаете в них зависть, желание отнять.

Один солдат вмешался в разговор:

– Вы пили нашу кровь…

– Я пила вашу кровь? Да если б я пила подобную жуть, мне сразу стало бы плохо.

Обыск продолжился. Владимир, вернувшийся из города, присоединился ко мне. Солдаты с Георгенбергером во главе прошли через бальную залу, затем через парадную залу. Их грязные сапоги проваливались в прекрасный кремовый ковер с гирляндами из роз. Заинтересовавшись, они остановились перед витриной с китайскими нефритовыми статуэтками, спрашивая, что это такое. Мне пришлось удовлетворить их любопытство. Они не заглянули в мой будуар, сказав, что «в комнате дамы не может быть бутылок», и через ротонду вошли в кабинет великого князя. Мой муж сидел на своем обычном месте, в зеленом кожаном кресле, и читал. У него хватило духу продолжить чтение, не поднимая глаз от газеты, несмотря на присутствие одиннадцати вооруженных людей, которые ходили туда-сюда, открывали его книжный шкаф, рылись в книгах, разговаривали, смеялись. Наконец они спустились в погреб, пустой и открытый с прошлого раза, и принялись искать там. Очень быстро они обнаружили десять огромных ящиков, в которых, словно в гигантских гробах, лежали пять тысяч бутылок. Началось грандиозное разбивание их и кражи, потому что солдаты ежеминутно выходили и передавали полные бутылки тем, кто охранял выходы из дворца. Я им заметила, что лучше было бы распределить бутылки по госпиталям и тем помочь больным. Они мне ответили, что им на это плевать. Больно было видеть, как прекрасные водки из погреба Биньон, мадера, порто, херес, бордо и бургундское разливаются по полу. Можно было опьянеть от одного запаха. Дрожа от холода, гнева и отвращения, я простояла там до четырех часов утра, когда была разбита последняя бутылка. Измученная, умирающая от усталости, я поднялась к себе и, не раздеваясь, рухнула на кровать…

XVIII

На следующий день, морально измученные человеческими злобой и глупостью, а физически – невыносимым винным запахом, мы все сидели на галерее. Доложили о приходе отца Мирона. Это был странный старик, с длинной седеющей бородой, длинными волосами, одетый в лохмотья, босой летом, в сандалиях зимой; в руке он держал великолепный крест из черного дерева, с массивными серебряными украшениями. Это была единственная его ценность, которой он особенно дорожил, поскольку это был подарок императрицы. На груди у него на тяжелой цепи висел массивный медный крест. Мы много раз видели его в Знаменской церкви. Мы отмечали жар его молитвы и безмятежное благочестие при принятии причастия. Он выглядел как апостол, как святой. Однако великий князь испытывал такое отвращение к «старцам», что опасался даже этого. После революции, когда в одно из воскресений мы были у обедни, он решительно вошел в зарезервированную прежде для императорской фамилии маленькую часовню, где мы по-прежнему молились, дал нам всем по кусочку освященной облатки и положил руку на голову каждого, молясь. Потом, глядя в глаза Владимиру, произнес эти загадочные и пророческие слова:

– Тебе предстоит большой путь… Бог будет с тобой.

Потом он исчез, и никто из нас не вспоминал о нем до того момента, когда он появился вновь на следующий день после большого разгрома. За прошедшие восемь месяцев его суровое благородное лицо исхудало, но голубые глаза приобрели особенный блеск.

– Вы несчастны, – сказал он нам, – но надо уметь переносить испытания. Наша жизнь на этой земле лишь краткий миг. Чем больше вы пострадаете здесь, тем больше получите позже на небе. Что могут эти люди? Наш Господь сказал: «Не бойтесь тех, кто убивают тело, но не могут убить душу…»

Он долго говорил с нами. Мы слушали его, собранные, молча, и он лил бальзам на наши исстрадавшиеся сердца… Уходя, он сказал:

– Я принес вам свежего молока, великому князю оно нужно.

Действительно, нам сказали, что больше не дадут нам молока, которое мы покупали на императорской ферме.

– Я буду часто приносить вам его, – добавил он и ушел, отказавшись от всякой помощи и по-отечески благословив нас.

Этот визит принес нам большую пользу. В дальнейшем он часто приходил и всегда в тяжелые критические моменты. Я твердо верю, что этот старик был посланцем Неба.

Комендантом Царского теперь был молодой Б., талантливый художник, тот самый, которого Рошаль привозил к нам в день ареста великого князя. Это был красивый парень, розовощекий, белозубый, с детской улыбкой. Однажды я пришла в Совет, располагавшийся тогда напротив Большого дворца, и, оставшись с ним наедине, сказала ему:

– Послушайте, Б., будьте благоразумны, вы образованный юноша, у вас есть талант. Как вы могли впутаться в подобную авантюру? Бегите отсюда, большевизм – это ужасное зловещее надувательство. Надеюсь, он долго не продержится…

Он испуганно посмотрел на меня.

– Это вы так считаете, – сказал он. – А если вернется монархия, меня расстреляют?

Я улыбнулась его страхам и сказала:

– Если пообещаете сейчас защищать нас, я обещаю, что в будущем мы спасем вас от расстрела.

Мы расстались друзьями, и он ни разу не доставил нам ни малейшей неприятности, наоборот.

В это время появился новый персонаж, сыгравший важную роль в нашей жизни в эти трагические месяцы. Его звали товарищ Телепнев; назначенный в царскосельский Совет, он сразу приобрел там большое влияние. Полуграмотный, добродушный с виду, он не был лишен ни лукавства, ни хитрости. Однажды утром он попросил меня принять его. Ответить отказом члену Совета было теперь невозможно. Я приказала впустить его, и он мне объявил, что Совет, столкнувшись с нехваткой места, решил переместиться в наш дворец.