Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 19)

– Товарищ, – сказала я ему, – вы друг Луначарского, народного комиссара просвещения, предупреждаю вас, что это будет преступление, поскольку в доме, который вы намерены захватить, хранится множество ценных предметов искусства, а через несколько дней он превратится в свинарник.

Он внимательно выслушал меня, интересуясь, как лучше поступить. Зная, что дворец великой княгини Марии Павловны, вдовы великого князя Владимира, напротив нас, уже разграблен, так что от него остались только стены, я посоветовала разместить Совет там. Он пообещал мне незаметно привести к этому решению членов царскосельского Совета, которые вбили себе в голову водвориться у нас. Также он пообещал поговорить с Луначарским, чтобы защитить дом. Я, со своей стороны, обратилась к моему давнишнему другу Александру Половцову[47], который состоял в Комиссии по охране памятников культуры и к которому Луначарский прислушивался. В один прекрасный день мне доложили, что некий Коровин приехал осмотреть дом. Я вышла к нему и, полагая, что он из Совета и желает осмотреть место, где тот предлагается разместить, резким тоном спросила:

– Что вам угодно?

Вертя в руках шляпу, он сказал:

– Я пришел осмотреть дом.

– Так смотрите.

– Я пришел осмотреть дом, – повторил он.

– Вы меня утомляете, – раздраженно сказала я. – Я вам уже сказала, что мы можете его осмотреть…

И тут он на чистейшем французском заявил:

– Да поймите же, княгиня, я пришел спасти ваш дом; я из Комиссии по охране памятников культуры; меня прислали Александр Александрович Половцов и Георгий Лукомский.

– Что же вы сразу не сказали! – воскликнула я, пожимая ему руку.

Он прошелся по комнатам, проконсультировал меня относительно самых красивых моих картин, самых лучших предметов, и мы составили отчет, в котором говорилось, что в интересах народа уберечь дом гражданки Палей от любых повреждений. Случайно этот молодой человек оказался другом Телепнева, с которым они во время войны служили в одном полку. Георгий Лукомский, талантливый акварелист и хранитель дворцов, также служил в Комиссии по охране царскосельских дворцов. Он навестил меня и пообещал свои поддержку и помощь.

Тем не менее царскосельский Совет, подстрекаемый Георгенбергером, ставшим нашим смертельным врагом, не отказывался от мысли обосноваться в нашем доме. Меня предупредили, что комиссия Совета намеревается осмотреть дворец. Пришли председатель Совета, Телепнев, Георгенбергер и еще пятеро или шестеро, все одеты в хаки, в высоких сапогах и в папахах. Явно ждали кого-то еще. Через некоторое время появился маленький кругленький человечек с короткой острой бородкой, его папаха была сдвинута на затылок и как бы переломлена в середине. Нахмурив брови, чтобы придать себе суровый вид, он разом поздоровался со всеми, но я заметила, что он избегает встречаться со мной взглядом. «Где я видела это лицо?» – спрашивала я себя, и чем сильнее старалась вспомнить, тем больше убеждалась, что знаю этого коротышку, старавшегося придать себе столько важности. По их разговору я поняла, что это архитектор Совета. Мы обошли дом от подвалов до четвертого этажа, и, дойдя до комнаты, в которой когда-то планировали устроить часовню, один из присутствующих повернулся к архитектору и сказал ему:

– Василий Иванович, надо бы взглянуть на план дома…

И вдруг словно молния разорвала окутавший мою память туман.

– Василию Ивановичу Чодову, – дерзко заявила я, – план не нужен. Он прекрасно знает дом. Когда он вошел в папахе и с папироской, я не сразу узнала в этом суровом революционере скромного маленького архитектора, которого князь Михаил Путятин привел ко мне, чтобы он устроил здесь часовню. Тогда он едва осмеливался взглянуть на меня, ходил на цыпочках и почтительно целовал мне руку…

Мои слушатели застыли, разинув рот. Я увидела, как этот субъект побледнел. Его уши стали совершенно белыми. Он закашлялся и сказал:

– Товарищи, этот дом нам совершенно не подходит. Полагаю, нас больше устроит дом напротив.

И он быстро увлек остальных к выходу. Телепнев громко хохотал, а Георгенбергер бросал на меня разъяренные взгляды.

XIX

Снова пришло Рождество. Скромная елочка, установленная в ротонде, странно контрастировала с роскошной прошлогодней елкой. Подарки тоже были намного скромнее, потому что состояние великого князя значительно уменьшилось. Однако мы не хотели лишать детей этого семейного праздника. Увы, эта рождественская елка стала последней для моего мужа и сына…

Мы ждали в этот вечер всей семьей. Никто не приехал, потому что поезда ходили редко и нерегулярно. Требовались часы ожидания и чудеса ловкости, чтобы пробраться в вагон. В тот день поезда не ходили вовсе, и мы впятером сидели тесным кружком вокруг маленькой елки, огни которой освещали наше мрачное уныние, а тепло согревало наши исстрадавшиеся сердца…

Через четыре дня, в день двадцатиоднолетия Владимира, его совершеннолетия, мы снова зажгли елку и вручили друг другу подарки. Девочки и он сделали нам очаровательный сюрприз, пьесу его сочинения в стихах, названную «Дельфтская тарелка». Ирина и Наталья, вышколенные Владимиром, играли великолепно. Наш друг, граф Арман де Сен-Совёр, часто заходил к нам в гости, особенно с тех пор, как на нас обрушились несчастья. В тот день он пришел к нам на ужин и разделил с нами восторги мелодичными стихами, звучавшими в наших зачарованных ушах. Так, время от времени, мы все-таки устраивали себе дни передышки, подобные оазисам в ужасной пустыне, в которую мы с каждым днем углублялись все дальше и дальше.

Мой сын Александр, преследуемый большевиками за свою неистовую и воинственную преданность императору Николаю II, в последние дни декабря был вынужден поспешно бежать через Финляндию в Швецию. Большевики раскрыли его хитрость с британской формой, а также заговор против них, в котором он участвовал.

Потом наступала новогодняя ночь, и, по русскому обычаю, мы начали его праздновать в полночь, обмениваясь поздравлениями. За этим последовал скромный ужин, на котором присутствовали мой муж, я, Владимир и полковник Петроков. Я останавливаюсь в своих воспоминаниях на этих последних проблесках радости, потому что 1918 год стал ужасным крестным путем.

В первых же числах января мы увидели, что, несмотря на принятые меры предосторожности, мазута для отопления нам не хватит. Надо было переселяться туда, где можно было топить дровами или углем, небольшие запасы которых у нас имелись; цены на эти два вида топлива в ту пору достигли невообразимых высот. Великий князь Борис, племянник моего мужа, в августе уехал на Кавказ, и мы подумали о его милом английском коттедже, стоявшем чуть в стороне от Царского, на дороге из Павловска. Не зная адреса Бориса Владимировича, великий князь Павел отправил на Кавказ телеграмму его матери, своей невестке, прося позволения поселиться у ее сына. Она ответила согласием, добавив, что предоставляет в наше распоряжение и свой собственный дом. Бедная великая княгиня не знала, что с приходом большевиков ее дворец был разгромлен и в настоящий момент в нем собирался обосноваться Совет. 9 января мы все переехали в коттедж великого князя Бориса, но все отопительные трубы его большого дома были заморожены. Потребовалось две недели, чтобы разморозить их, прогреть, исправить. В нашем доме мы оставили только двух консьержей и несколько слуг. Число прислуги заметно сократилось. Из шестидесяти четырех в начале войны в первую революцию осталось сорок восемь, после большевистского переворота двадцать два, и цифра каждую неделю уменьшалась буквально на глазах. В июле 1918 года осталось всего трое, а в декабре лишь один.

Дом великого князя Бориса был очень милым и стоял посреди большого сада. Из холла можно было попасть во все помещения первого этажа. Лестница вела на круговую галерею, позволявшую наблюдать со второго этажа, что происходит в холле. Наши спальни находились на втором этаже. Только Владимир остался в пристройке, где у него были пианино, книги, пишущая машинка, кисти и где дорогой мальчик прожил последние счастливые дни.

13/26 января на меня свалилось новое горе. Из одной сестры и четырех братьев, которые у меня были и из которых я была самой младшей, в живых оставались лишь сестра и последний из братьев, по имени Сергей. Всю свою жизнь он боролся против нежелания родителей позволить ему играть в театре, несмотря на явный талант к этому занятию. Наши родители придерживались очень устаревших идей на сей счет. Им казалось, что сын-актер – это нечто унизительное, позорное. Борьба эта велась сколько я помню. Брат, отбыв воинскую повинность, поступил на гражданскую службу и в каждом городе, куда его забрасывала эта служба, создавал любительский театр, в котором исполнял главные роли. Он всегда имел большой успех, особенно в ролях крупных вельмож. Однако он так боялся наших родителей, что даже для этих любительских спектаклей взял себе псевдоним Валуа[48]. Тем не менее после смерти отца он сломил сопротивление мамы и поступил сначала в частный театр. Потом, в 1913 году, перешел в Александрийский императорский театр в Санкт-Петербурге. Все русские, которые прочтут мой печальный рассказ, вспомнят этого актера, которому тонкость игры принесла успех.