Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 17)
В городе тряска на рытвинах разбудила спящего. Он разговорился с нами и рассказал, что работал школьным учителем в Новгороде. У него с ранней юности были очень либеральные идеи. По приезде Ленина он стал одним из самых пылких его последователей. Он казался фанатиком, однако я некоторое время воображала, что мы нашли в нем покровителя, коммуниста, но справедливого и порядочного; потом пришлось в нем разочароваться, но это произошло много позже.
По приезде в Смольный монастырь я с грустью увидела, что это прекрасное заведение, построенное Екатериной I и преобразованное в институт для благородных девиц императрицей Марией, женой Павла I[46], превратилось в запущенную казарму, грязную, полную шумных солдат. Мы поднялись на третий этаж и, после блужданий по огромным коридорам Смольного, остановились перед дверью. Георгенбергер вошел один и вскоре вернулся за нами. С каким волнением я обнимала моего любимого, как была счастлива найти его целым и невредимым, хотя усталым и бледным. В ужасной голой комнате, служившей ему жильем, стояла лишь походная кровать без простыней, на которую брошена его шуба, маленький столик, другой столик, такой же маленький, с белым кувшином с водой, тазик и два стула. Мы с удивлением спрашивали себя: «Зачем все это?» Увы, крестный путь лишь начинался…
Я принесла бутерброды, цыпленка, печенье, молоко, и мой дорогой муж с аппетитом съел все это. С того момента, как он вчера после обеда покинул Царское, он получил только чай и тарелку супа, которые его стражи, три матроса, привезшие его, разделили с ним. Удивительно, как быстро солдаты, даже самые революционные, подпадали под шарм великого князя! Закончив обед, он рассказал мне, что накануне их, его и Александра, на два часа заперли в какой-то комнате. Потом вошел некий вооруженный субъект (красногвардеец) в сопровождении десятка ему подобных и громко зачитал:
– По распоряжению революционного Совета Павел Александрович приговаривается к заключению в Петропавловскую крепость.
У великого князя в этот момент закружилась голова, но он отчетливо слышал, как добрый Александр сказал:
– Товарищи, это какое-то недоразумение. Товарищ Георгенбергер заверил нас, что Павлу Александровичу не причинят никакого вреда. Он невиновен, к тому же ненавидел Керенского так же, как мы все его ненавидим.
– Да, – сказал тот, кто читал постановление, – это верно. Но в этот момент Родзянко расстреливает наших в Москве. Нам нужны заложники.
– Но Павел Александрович ненавидит Родзянко так же, как Керенского и Савинкова, – сказал Александр.
Тут вошел Бонч-Бруевич, похожий на профессора, в очках. Он был управляющим делами Совета народных комиссаров. Мой сын прежде встречался с ним при других обстоятельствах, но оба сделали вид, что не знакомы.
– Павел Александрович, – сказал Бонч-Бруевич, – могу вас заверить, что ваш арест недоразумение, вас не отправят в Петропавловку, но я не могу освободить вас сегодня. Вам придется на несколько дней задержаться в Петрограде.
После того как он рассказал мне предшествующие события, мы решили, что после его освобождения поселимся в квартире моей дочери Ольги, уехавшей в Швецию. Эта квартира располагалась в одном из домов, принадлежавших великому князю. Немного успокоившись за мужа, я отправилась в квартиру дочери на Адмиралтейском канале, дом 29, чтобы все приготовить к нашему переезду. Моя бедная старая мать пришла в восторг от этого плана. Она жила в квартире этажом ниже и радовалась возможности некоторое время чаще видеть нас.
Назавтра я с самого утра перевезла детей, мисс Уайт, Жаклин, мою горничную, и все мы разместились в квартире моей дочери, Ольги Крейц. К трем часам я отправилась с пропуском в Смольный в надежде привести с собой мужа. Я пробыла с ним до шести часов. Он рассказал мне, что вчера к нему пришли три матроса и попросили почитать вслух какую-то газету. Это была омерзительная коммунистическая агитка, которая их совершенно не заинтересовала. Один из них отправился на поиски так называемой «буржуазной» газеты, потому что в тот момент пресса в России еще не была так придушена, как стало в 1918 году и как остается по сей день.
В шесть часов вошел председатель комиссии, товарищ Алексеевский. Это был матрос с широко распахнутым воротником, с густой курчавой шевелюрой. Прекрасный северорусский тип. Он был из Мурманска. Товарищ Алексеевский сказал мне не ждать, что надо выполнить некоторые формальности и что он лично доставит Павла Александровича в его новое жилище. Действительно, в восемь часов вечера мой дорогой муж в сопровождении Алексеевского и доктора Обнисского прибыл на великолепном автомобиле дворцового ведомства с электрическими фарами. Из-за этого автомобиля возникла легенда, будто великий князь встречался с Лениным и будто бы Ленин лично привез его домой.
После этой бури мы прожили одиннадцать дней спокойно и почти счастливо. В это время в Москве происходили настоящие бои: остатки сил Временного правительства отчаянно сражались против большевиков. В ходе этих боев артиллерийским огнем были сильно повреждены Кремль и древняя колокольня Ивана Великого. Большевики остались хозяевами положения. 13/26 ноября после нашей просьбы разрешить уехать в Царское товарищ Алексеевский привез из Смольного подписанный приказ, позволяющий нам вернуться домой. Мы выехали все вместе на большом автомобиле, в котором имелось одиннадцать мест. Войдя в дом, мы оставили Алексеевского на обед, а за едой я убедила его в непрочности большевистского режима и обратила в монархическую веру. Это был умный и хитрый парень, не желавший раскрывать свои мысли. Думаю, он был в первую очередь приспособленцем, готовым служить любому, кто был при власти.
После обеда великий князь сделал довольно рискованный шаг.
– Мне бы хотелось сделать вам подарок, чтобы отблагодарить за оказанные вами мне услуги, – сказал он. – У меня не было возможности ходить в Петрограде по магазинам. Возьмите это портмоне со всем содержимым.
Внутри лежало четыре тысячи рублей. Алексеевский пришел в такой восторг, что поцеловал великого князя в плечо, как делали старые слуги, и ушел, громко благодаря нас. Я, со своей стороны, подарила ему несколько бутылок водки и ликера, которые во время войны были под запретом, и это доставило ему огромную радость. Должна отдать ему должное: всюду, где мог, он оказывал нам услуги, но всегда в обмен на несколько бутылок водки, напитка, который он особенно любил. Потом однажды он исчез: говорили, что сбежал в Мурманск. И больше мы о нем не слышали.
XVII
10/23 ноября пришла зима. Красивый белый снег укрыл Царское своим саваном. Поскольку у нас было совсем мало мазута для поддержания центрального отопления дома, мы закрыли большие гостиные и перебрались в правое крыло дворца. Галерея, проходившая над котельной, стала нашим любимым уголком. Там мы ели, читали, а Владимир работал.
В конце ноября большевики во главе с председателем царскосельского Совета товарищем Татаринцовым вновь явились с обыском. Они искали запасы муки, которые мы якобы спрятали. Рыскали повсюду, что было прекрасным поводом отметить, где что лежит. Дойдя до моего будуара, один из них, красногвардеец, заметил черепаховый портсигар с золотыми инкрустациями и незаметно сунул его себе в карман. Я увидела это и, остановив всех, сказала:
– Товарищи, вы пришли искать муку, а крадете портсигары. Что это значит?
– Это значит, гражданка, что я бежал с каторги и для меня украсть что-то у буржуйки вроде вас – настоящее удовольствие.
– Удовольствие или нет, – продолжала я, – а если вы не положите вещь на место, я позвоню в Смольный и мы увидим, кто из нас прав.
Он со злостью бросил портсигар на стол; потом, ничего не найдя, все они ушли с тысячей извинений. За исключением этого случая, с момента нашего возвращения из Петрограда 13/26 ноября ничто не нарушало нашего унылого существования. Мой день рождения в декабре прошел даже приятно. Владимир посвятил мне очаровательное стихотворение, которое я, увы, потеряла при своем поспешном бегстве четырнадцать месяцев спустя. Были некоторые неприятности, неизбежные при подобном режиме. Например, у нас забрали за десять тысяч рублей кухонные батареи для нужд местного Совета. Но эти мелочи оставляли нас равнодушными.
Вечером 8/21 декабря нам доложили о приходе товарища Георгенбергера. Он вошел, любезный, губки бантиком, и объявил, что Совет постановил уничтожить наш винный погреб, а он пришел нас предупредить об этом, чтобы мы успели спрятать лучшие бутылки. Этот человек казался искренним; мы ему рассказали, что, насколько нам известно, в погребе хранится шесть тысяч бутылок (на самом деле их там было больше десяти тысяч).
– Значит, так! Пожертвуйте две или две с половиной тысячи с наименее ценными винами, а остальные спрячьте. Я вернусь через три дня выполнить постановление.
Он ушел, а мы, в нашей наивной честности, не подумали, что этот хитрый субъект хотел получить плату за свое покровительство, деньгами или вином, а возможно, тем и другим. Три ночи подряд все мы, за исключением великого князя: я, дети, мисс Уайт, Жаклин и приехавшие из Петрограда мой старший сын, Марианна и ее муж Николай перетаскивали из погреба во все углы дома тысячи бутылок. Пять тысяч мы оставили в подвале, неподалеку от винного погреба, в огромных ящиках. В назначенный день, 12 декабря, в десять часов вечера, Георгенбергер явился с полутора десятками солдат. Полная перемена: высокомерный вид, фуражка сдвинута на затылок, во рту папироса, кулаки уперты в бока.