Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 61)
– Доброутро, дорогуша.
Они в пещере.
– У-у-уйди, – морщится Соня. – От тебя воняет мышами.
Физиономия, гыкнув, отодвигается, и за ней обнаруживается нечто, переливающееся алым. Невольно жмурясь, Соня с трудом фокусирует взгляд. Гигантское драконье тело заполоняет пространство, – его плотные, кожистые чешуи поднимаются и опускаются в такт размеренному дыханию. Рот разинут в дружелюбной ухмылке, из ноздрей вырывается горячий воздух, и от этого здесь жарко, как в сауне. Тело огромно, скручено в рогалик и обнимает так нежно, будто это гнездо, а они с Глорией – нерадивые птенчики.
– Бли-и-ин, – восторженно шепчет Соня, таращась и приоткрыв от изумления рот. – Вида! – трёт глаза кулаками.
– Да уж, пришлось её просить, а то ты там как тушка уснула, – ворчит Глор, растирая подушечками лапы баклажановую щёку. – Зацени, как окрепла! Даже взлетела, когда лёд проломился!
Смутные обрывки всплывают в памяти: треск и вибрация, льющийся за шиворот ледяной поток, падающие с драконьего брюха капли, истерический свист в ушах от полёта на высоте и крепкий мат Глор, вцепившейся в ногу всеми своими лапами. В намокшем пуховике зияют рваные дыры от когтей, и Соня стягивает с себя его, а следом и остальную одежду, – раздевается полностью, донага. Вида излучает тепло, словно хорошо протопленная печь, и туловище её пылает, как томящиеся в недрах горнила63 угли. Соня проползает между крепкими перепончатыми крыльями, плюхается животом на массивную шею и расслабленно обмякает. Руки и ноги отогреваются, и становится так уютно, как тогда, на кухонном диване в обнимку с кирпичом, заботливо нагретым и завёрнутым в одеяло.
Здесь нет кирпича. Зато есть тихое спокойное счастье и уверенность в том, что с этого момента всё постепенно наладится. Здесь так хорошо, как у бабушки в детстве, и будто бы завтра Новый год, и на ёлке горят огоньки, а под нею лежат подарки, и пахнет мандаринами, глянцевыми открытками и почему-то ещё сгущёнкой. И нет ни разочарований, ни слёз, ни проблем, – ничего этого нет. А есть только нахождение здесь и теперь; проживание по глоточку момента и покой, словно она поймала тишину и поместила её внутрь себя, как рапановую ракушку в герметичную, пластиковую коробку. Будто к ней вернулся весь её воздух.
– А пойдём завтра на танцы? – Глория спрыгивает на землю, встаёт на задние лапы, залихватски хватает себя за хвост и, изображая страстное танго с партнёром, делает замысловатое па.
Ещё и подпевает себе, безбожно фальшивя.
Вида косится на неё и уморительно фыркает.
– Я танцевать не умею, – прыскает в кулак Соня. – Да и ты тоже, – и, не в силах сдержаться, она заходится хохотом.
– Знаю одно местечко, где уметь и не надо. У Анаконды объява висела. Пойдём? – зазывает Глор, отклоняясь назад и неловко заваливаясь на спину. И тут же делая вид, что так и задумывалось.
– А пойдём, – весело соглашается Соня. – Отчего ж не пойти?
Часть 3
Глава 42
– Глор, – шипит Соня сквозь зубы. – Мне надо в туалет!
Они идут на танцы.
– Мы почти дошли, – голос Глории звучит не слишком убедительно – сама она бежит рядом, видимая только Соне. – Придержи свои сфинктеры, детка.
А вот за «детку» не мешало бы уже наподдать хвостатой!
Под аркой, куда они сворачивают, обнаруживается двор-колодец, в дальнем углу которого находится дверь. Глория пробегает её насквозь, а Соня берётся за ручку и дёргает – заперто.
– Да блин! Забыла… – ругается Глор изнутри и появляется из металлического полотна, словно из воздуха, обратно.
– О-о-о! – воет Соня. – Я сейчас станцую прямо здесь!
К счастью, из подъезда выходят люди, и теперь уже ей удаётся беспрепятственно проникнуть внутрь. Нужная дверь – деревянная, покрашенная в красно-коричневый цвет – на первом этаже, и она приоткрыта. Вывеска гласит: «Танцы здесь!» Соня шагает было к ней, но… заворожённо застывает на месте.
– Ты слышишь, Глор?
Откуда-то сверху доносятся мелодичные звуки, и она в изумлении, словно крыса, влекомая дудочкой, шагает к лестнице.
– Куда? – ошеломлённая Глория бросается следом.
Соня настойчиво идёт наверх. Это колокольчики – стеклянные, тонкие… Их звон сливается в боль – такую знакомую, вырезанную ножом на сердце, выдолбленную в закоулках памяти долотом и кувалдой, – это та самая музыка, та самая… Она узнаёт её переливы.
Перед глазами живо встают картинки из такого недавнего прошлого, где в полумраке спальни самозабвенно темачат двое – любимый мужчина и её единственная подруга.
– Бòли, – хрипит, изгибаясь, Ириска. – Пожалуйста…
– Я чувствую. Будет, маленькая…
Соня цепляется непослушными пальцами за облупленные старинные перила, уставившись остекленевшими глазами на картинку из полумрака спальни. В колокольчики врывается терпкая скрипка.
Мужчина командует:
– На колени.
Ириска оседает и обнимает его за ноги, содрогаясь всем телом.
Ухватившись за чугунные ограждения, Соня тоже сползает вниз, на холодный камень щербатых ступеней, все в колючей песчаной крошке. Пол лестничной клетки вымощен древней кирпичной плиткой, и на глазах у Сони её поверхность покрывается паутиной винтажных трещин, которая всплывает голографической сеткой и неподвижно зависает в воздухе, накладываясь на видение порки.
В истерику скрипки, перебивая, врывается фортепиано.
Флоггер взлетает в танце. Удар! Крик! Кольцо стукается о стену, натянутая верёвка вибрирует мелкой дрожью. Удар!
– Детка! – это Глория. – Ты вроде писить хотела, не?
Паутина плиточных трещин рассыпается в прах.
Соня пьяно встаёт и зажимает рукой рот.
«Во имя всего святого. Хватит уже. Хватит!»
Колокольчики навязчиво теребонькают в голове, скрипка воет, зло напирают клавишные, и всё это происходит не где-то там наверху, совсем нет. Соня стискивает ладонями уши, но музыка не прекращается. Растоптать бы все эти колокольчики в пыль! Разбить эту скрипку о стену! Сбросить рояль с обрыва.
Она бежит вниз и, рванув на себя дверь, ныряет туда.
Внутри её встречает полураздетый мужчина с длинными седыми волосами, – широкая грудь покрыта шрамами и татуировками, набедренная повязка украшена меховыми белыми лоскутками, монетками, косточками и пластинками, – этакий полуголый шаман. Глаза раскосые, бурятское лицо, знакомые черты. И живот такой круглый, мягкий – так и хочется в него провалиться.
– На танцы? – миролюбиво спрашивает Шаман, широко улыбаясь. Зубы чёрные, одного переднего нет.
– Угу, – угрюмо кивает Соня, всматриваясь в него и усиленно моргая. Не узнаёт.
– Проходи! Первая будешь.
Соня скидывает куртку с сапогами, – куртку Шаман успевает словить на лету, – и юрко ныряет в туалет. Выходит оттуда совершенно блаженной. Садится по центру зала на пол, застеленный ковролином.
– Я тебя здесь раньше не видел, – говорит Шаман.
– Соня, – она протягивает руку.
Шаман пожимает её и держит, не отпуская. От его ладони идёт и разливается по телу тепло, в подушечках пальцев колются мурашки-иголочки.
– Соня… – задумчиво произносит он, будто сканируя её через прикосновение, проникающее до самых костей. – Ты что ли не узнаёшь меня, Кошка?
Соня в упор разглядывает Шамана:
– «Кошка, дай списать»? Ты?
– Я, Кошка, я… – он расплывается в тёплой улыбке.
– Шама-а-ан! – она охает и заливается забористым смехом: – Вот так да! Я тебя не узнала! Как ты изменился! – она разглядывает его с головы до ног, потом сдавленно пищит: – Ой-й… – и, выдернув ладонь, бежит к вешалкам. – Я ведь как чувствовала, я…
Она ныряет в дырявые карманы пуховика – шарит там, шарит, проникает пальцами в глубокие, точно норы, дыры, заполненные синтепоном. Наконец, извлекает на свет маленькое рубиновое сердечко. С торжественным видом вручает:
– Велено тебе передать. Привет от Марата. Вот, потерялось в машине, когда он тебя подвозил.
– Марат! Дальнобой-то? – ахает Шаман, принимая находку. – Ох, ты ж. Как он, Кошка?
– Крутит баранку, – улыбается Соня. – На пути из Китая уснул, говорит, чуть не погиб. Теперь при тахографе.
Шаман какое-то время крутит камень в руке, шмыгает носом.
– Спасибо. Я искал его. Я правда его искал. И тебя.