Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 63)

– Ты как?

– Да так, – отвечает Соня. – Главное, что здесь нету его. Шаман зато есть. Да, Глор? Это – главное.

Девчонки переглядываются, смотрят исподтишка: ну да, это как минимум странно – говорить с пустотой. Соня нежно разглаживает открытку и прячет её в карман рюкзака. Затем домучивает молнию, стаскивает платье и тянет колготины с ног – одну, вторую, – точно линяющая змея, которая сбрасывает старую кожу.

В раздевалку вихрем врывается маленький мужичок.

– А-а-а! – вскрикивает Соня. – Стучаться же надо!

Девчонки хихикают.

– Что, комплексы? – весело парирует тот, скидывая с себя куртку, штаны и футболку, и оставшись только в семейных трусах – красных в белый горошек.

Соня взвизгивает и запоздало зажмуривается, прижимаясь к колготкам грудью. Затем настороженно приоткрывает глаз, и мужичок, точно подгадав, выпрыгивает из мухоморных труселей.

– О-о-о! – отворачивается Соня, заливаясь хохотом.

– Ладно, ладно! – «товарищ без комплексов» подбирает из наваленной кучи Ирискину красную тряпку, оборачивает ею бёдра и, топоча пятками, убегает.

– Смотри-ка! Ради тебя даже оделся! – заливисто смеются девчонки. – Обычно сразу голышом пляшет!

– А я так пойду! – одна из девчонок – кареглазая, с красивой грудью – стаскивает с себя чёрные трусики и напяливает их себе на голову.

Остальные хохочут. Соня криво усмехается.

– Ты не стесняйся! – говорит ей девчонка, натянув трусы на лицо наподобие маски грабителя. – Под конец все будут голые.

– Жарко очень, угу, – кивает Соня. – Я уже поняла.

И они смеются на пару. Девчонка стаскивает свою «панамку» – кидает в угол, в общую кучу:

– Комплексы мы оставляем здесь!

– Ладно.

Соня облачается в парео, соорудив из него пляжное платье, и, неуверенно подобравшись под него, снимает свои… «комплексы». Мнёт их в руках, точно снежок. Пихает-таки в рюкзак. Тонкая ткань парео щекочет тело, струится мягкими складками. Дельфины плывут по бокам.

В зале продолжает звучать музыка, всюду сидят и лежат полуголые люди. Соня подходит к Ириске и усаживается рядом.

– Ой, как оно идёт тебе! – оценивает та Сонино «платье».

Весёлый мужичок достаёт из футляра барабан – джембе – и проходится по нему ладонями, – гулкая вибрация отражается эхом от стен, отзываясь внутри первобытным, сакральным.

– Итак! – радостно командует мужичок. – Главное правило: здесь можно всё, кроме причинения вреда себе и другим людям! Оставьте свои страхи. Пойте. Войте. Танцуйте. Сойдите уже с ума, – и, сделав глубокий вдох, даёт отмашку: – Поехали!

В музыку врывается глубинный рокот его барабана. Ириска, сверкнув глазами, хватает Соню за руки и увлекает в кружение.

Хохоча, пьянея, откинув головы, они летят, закручиваясь вихрем, переступая ногами, – так беспечно чудят только в далёком, далёком детстве. К ним присоединяется кареглазая, – так и пошла ведь, полностью голышом! – и они кружатся втроём, в обратную сторону, всё так же бестолково, восторженно гикая и смеясь. Свет гаснет, лица становятся неразличимы, лишь на стенах танцуют длинные тени. Музыка же, наоборот, крепчает.

Все пускаются в пляс: машут руками, дрыгают ногами, кричат, точно безумные. Шаман заносит в зал обтянутый кожей, украшенный пёстрыми перьями бубен и принимается монотонно стучать по нему колотушкой, – трансовое звучание проникает до самых костей. Он камлает и при этом зычно поёт – так чудно, горлом, будто бы за двоих. БАМ-бам-БАМ-бам! – гулко рокочет, вибрируя, воздух. В приоткрытую дверь парни затаскивают ещё барабаны и, устроившись в уголке, вливаются, добавляют ритма.

– Я, пожалуй, пока пойду, – говорит Глория, ловко уворачиваясь от топочущих пяток.

– Да-да, иди! – звонко кричит ей Соня.

Отовсюду слышится визг, вой, рычание, пение.

– С ума посходили! Все голые и орут, как шлю-юхи! – скрипит по-стариковски Глор и, как горячий нож в масло, уходит в стену.

Соня вторгается в самую гущу людей.

И в то же время у глиняного карьера из глубокой расщелины выныривает огненно-красный Дракон. Бесшумно взлетев, он делает разминочный круг над замёрзшей рекой, и от бесшумного взмаха крыльев с поверхности льда вздымается снежная пыль.

– Р-р-р! – оглушительно звучит среди ночи.

Соня вторит ему – орёт в полные лёгкие, до рыка и визга, до рези в ушах, словно у подножья гигантского, искрящегося брызгами водопада, украшенного яркой полоской радуги.

Раскинув руки, она начинает кружиться, то опускаясь, то вскидываясь, то неуклюже прокатываясь по ковру. Хаотичные движения перерождаются в болезненный танец, замешанный на стыде, на искажённом отражении того, как она одинока и как хочет, чтобы её увидели и поддержали. Она танцует о своих «унизительных» потребностях в заботе и понимании, в простом человеческом участии и тёплых объятиях. Она танцует прошлое – и плач, и бунт, и привкус солёной крови, и суицид, – танцует, невзирая на горе покинутости, на грани растерянного: «А как же я?»

Потом происходит страшное.

«…Я разбудила её, эту сущность. Чёрная, желеобразная она зашевелилась в животе, стала переставлять присоски с места на место – чпок! чпок! – жирной пиявкой полезла к горлу, распухла и там застряла. Я начала задыхаться. Мерзкий подселенец был похож на огромную карциному, из-за которой я сама превращалась в бесформенную, неоперабельную опухоль, воплощающую обиду и злость, убивающую изнутри».

Под бой барабанов она продолжает свой уродливый танец, – её крючит, гнёт пополам, катает по полу, – но мерзкая тварь лишь пухнет, расширяясь всё больше и больше. Соня ползает на коленях и воет, отпуская желание смерти, свой стыд и страх, – и в итоге, задрав голову кверху, захлёбываясь, рыдает.

«Я сдалась. Я просила: «Господи… пожалуйста… Убери… Это слишком! Мне это не вынести!» И тогда из толпы танцующих отделился мужской силуэт и подошёл ко мне. Я узнала Шамана. Он положил мне на голову ладонь – жаркую, притягательную, – подержал её, и гадкая тварь чернявой жижей приникла к ней, просочилась и, грязно окрасив воздух, улетучилась вверх. После этого, как ни в чём не бывало, Шаман ушёл, и я услышала, как он снова камлает в бубен.

Слёзы высохли, и мне стало изумительно хорошо».

Джембе и бубен гремят, неистово сотрясая воздух. Люди вокруг танцуют, – прыгают, машут руками. Неподалёку Ириска, закатив глаза, гладит себя по бёдрам.

Соня приближается к ней, трогает, чувственно обнимает за плечи, и их пышные волосы, рассыпавшись по плечам, накрывают обеих единым облаком. Они сплетаются пальцами и качаются, и кружатся вместе, ведя спонтанный и немой диалог, соприкасаясь руками и животами, отвечая поддержкой и синхронно сползая на пол. Так Соня делится своей ревностью и болью покинутой женщины, избавляясь от тяжести вынужденного молчания и вранья, – танцуя своё одиночество, излучая нежность и воплощаясь в итоге в нежность.

И потом, распластавшись опять на ковре, она звонко поёт, – чистая песня, словно звук от тибетской чаши льётся горным ручьём, – и сама не может ни поверить в то, что это поёт она, ни остановить это чудо.

…На реке из-под сумрачной пелены, затянувшей небо, вырывается предзакатное солнце, и ослепительный луч пронзает пространство так, что все окрестности на минуту окунаются в алый. Дракон громогласно рычит, и из его раззявленной пасти извергается пламя.

Глава 43

Женщина без мужчины может быть хорошим человеком, но, увы, не женщиной.

Девчонки стекаются в центр зала, и Ириска тянет Соню за руку:

– Идём! Сейчас будет здорово!

Они попадают в круг, где горит «костёр»: оранжевые лоскутки подсвечены изнутри и трепыхаются от встроенного мини-вентилятора, но им видится живой, настоящий огонь.

Под грохот бубна и барабанов мужчины окружают девчонок, синхронно топают, громко дышат, кричат: «Хар!» Нервы под кожей обнажаются и звенят, словно струны. Пространство пульсирует – вдох, выдох, – и тело покрывается щекоткой, купаясь в этой воинствующей заботе. Всё внутри оживает. Вибрация от кончиков пальцев передаётся в самое сердце, и оно открывается на отпускание, излучая солнечный свет. Девчонки качаются, кружатся, кто-то поёт, и все сливаются в единое целое, как небо и море, как это бывает, когда солнце идёт к закату, и всё вокруг наполняется серебристо-сиреневой дымкой, а линия горизонта растворяется во тьме наступающей ночи.

Соня утекает телом в изгибы, рисует спирали, крутит восьмёрки, и в этом ритуальном движении, увлекающем за собой, исчезает подавленность, а внутри огромным бутоном пробивается мощь, готовая распуститься в изумительный белый цветок.

Таинственное движение бёдрами. Её куда-то ведёт. Руки тянутся вверх, словно притянутые верёвкой. Воздух густеет, пропитывается жаждой и изнеможением, желанием слиться, дать и вобрать, и снова дать и вобрать, и продолжать, – продолжать делиться с кем-нибудь, словно два сообщающихся сосуда. Отдаться. Раствориться. Стать чистейшим проводником.

Её лицо укрыто кольцами вьющихся волос, тело маленькой лодочкой плывёт мимо рук и тел, уходя от случайных прикосновений. Барабаны воют, расширяясь звучанием вширь и вглубь, ускоряя темп и разжигая жгучую страсть: под ногами извиваются, сливаясь попарно, люди – двигаются синхронно, оргазмически стонут.

Мужичок лупасит по джембе, закатив глаза так, что сверкают белки, и уже непонятно кто управляет кем. Кажется, сам барабан заставляет его стучать, – руки отскакивают, безостановочно танцуют поверх. Соня подставляет ладонь под отверстие снизу – туда, где гулко пульсирует, бьётся толчками спрессованный воздух.