Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 62)
Соня толкает Шамана в плечо, татуированное чёрной кошкой:
– А помнишь, как у тебя на контрольной ручка закончилась, и ты хотел себе в пастик чернила из моей перекачать?
Набрал полный рот чернил, – и язык, и зубы стали фиолетовыми, – училка выгнала обоих с урока за дикий хохот.
– Такое забудешь, как же, – улыбается он, снова беря её за ладонь. – Маму к директору вызывали потом.
– Татуха твоя, – кивает Соня, – на мою Глор похожа.
– Глор – это кошка?
– В какой-то степени да, – отвечает она загадочно.
– Ты, – смущённо отвечает Шаман, нехотя отпуская её, – располагайся. Потом ещё поболтаем. И потанцуем ещё.
Соня заваливается на ковролин спиной, раскидав руки и ноги по сторонам. Шаман тихонько включает музыку, в которой на фоне вибрации диджериду гулко бумкают барабаны. Сам куда-то уходит, продолжая крутить в руке рубиновый камень.
Соня закрывает глаза. Это другая музыка. Другая. Музыка. Никаких колокольчиков.
– Мр-р-р, – выводит руланды Глор, примастыриваясь рядом, у шеи, и подбирая лапы. – Мир-р-ровая татуир-р-ровка…
Вскоре подтягиваются остальные: хлопает дверь, слышатся голоса. Покой нарушает оглушительный визг и надрывный вопль:
– Приве-е-ет!
Ириска! Будто от удара в живот Соня сгибается пополам.
– Ой, ё! – Глория, растопорщив шерсть, исчезает.
– Привет, солнце.
Что ж за день такой… Сплошные встречи.
– Вот это да! Куда ты пропала? Го переодеваться! Ты мне сейчас всё-всё расскажешь! – кричит Ириска и дёргает, тянет Соню за руку. – Сто лет в обед! Ну и ну!
Та нехотя поднимается, плетётся следом. Чокер на Ирискиной шее – кожаная полоска с металлическим колечком спереди, – мощным магнитом притягивает взгляд.
Раздевалкой служит тесное пространство, занавешенное тюлью. Там уже толкутся девчонки, и все они топлес – так и выпархивают, по одной, наружу.
– Ну рассказывай, что, где? Ты здесь была хоть раз? Шамана видела? Ты к нему присмотрись, кстати. Он одинок и свободен! И квартирка своя имеется! – тараторит Ириска, освобождаясь от одежды – платье и колготки летят в угол, а сверху падают розовые стринги из «шкуры молодого дермантина», как она пошутила однажды.
– Мы с ним в школе сидели за одной партой, – делится Соня.
– Да ты что! – вскрикивает Ириска. – Ничосе!
– Списывал у меня домашку. Защищал, – улыбается Соня воспоминаниям. – Он большой мой друг.
Ириска, хитро прищуривается:
– Друг, ага. Друг… Рассказывай давай, как ты?
На её белоснежной коже ниже талии красуются багровые пятна кровоизлияний и пара иссиня-чёрных синяков.
– Я? Да нормально я. А ты что… Так и пойдёшь? – оторопело спрашивает Соня.
– Здесь всегда очень жарко, – пожимает плечиками Ириска и к вящему облегчению подруги вытаскивает из необъятной сумки две красные тряпки – одну оборачивает вокруг бёдер, пряча синяки, а из второй пытается соорудить лифчик, но, промучившись секунд пять, бросает эту затею. Тряпка летит в кучу поверх трусов.
– А я и не взяла ничего такого, – теребит Соня рукав своего примитивного платья «а-ля мешочек».
– Ой! – Ириска хохочет и выуживает из бездонной сумки тонкое голубое парео. – Я всё таскаю тебе подарок. Держи! Распродажное! Я его в море, правда, намочила… А, вот ещё! – и следом она достаёт настоящее сокровище – согнутую до излома открытку, на которой изображены три плывущие на мелководье касатки с чёрными, будто лакированными спинами. – Извини, подписать не успела. Две последние у барыги урвала. «Один евро! Один евро!» Я помню, ты…
– Спасибо, – выдавливает Соня, до крови закусив губу.
Они обнимаются. Ирискины волосы благоухают свежими розами и лепестками жасмина. На парео пенятся волны, белеют силуэты летящих чаек и стаей плывут дельфины, – краски отчасти выцвели, но, кажется, оно даже пахнет водорослями и солью. И деревянными дощечками пирса, нагретого солнцем. И гладкими окатышами, щедро насыпанными по краю прибоя. И почему-то ещё кокосовой стружкой и шоколадом.
– Спасибо, они чудесны, – говорит Соня, прижимая подарки к сердцу. – И ты тоже. Чудесна.
– Да брось, – Ириска взмахивает рукой и принимается придирчиво разглядывать себя в маленьком зеркале, прислонённом к стене: втягивает живот, встаёт на цыпочки, цокает язычком, а затем восторженно верещит: – Ах да, Сонча! Зацени татуху! Как тебе? Как? А? Правда, клёво? – и она поворачивается другим боком.
Жирная анаконда тугими кольцами обвивает её бедро, – тщательно прорисована чешуя и маленькие, злобные глазки.
«Да я видела», – едва не проговаривается Соня.
– Красивая…
Открытка дрожит в руке, как флажок на ураганном ветру, и она кладёт её поверх чьих-то сумок, наваленных на скамейку.
Ириска крутится юлой, желая оценить набитую змею с другого ракурса – беспечна и легка… Счастлива…
– А… – пересиливает себя Соня, – Твой мужчина…
– Дома остался. Он в такие места не ходит, – предвосхищая вопрос, отвечает подруга, и таинственная улыбка расползается по её лицу. Горделиво спрашивает: – Он классный, да?
– У тебя других не бывает, – дрогнувшим голосом уклончиво отвечает Соня, часто-часто моргая и хватаясь негнущимися пальцами за бегунок заедающей на платье молнии.
– Ручку с секретом дал, – Ириска ныряет в свой вещмешок и долго там копошится. Вытаскивает. – Сейчас покажу!
Она берёт открытку и размашисто пишет на ней, рисует сердечко – корявым почерком.
– Секрет-то в чём? – пожимает плечами Соня.
– Смотри! – Ириска выуживает из сумки зажигалку – опять провозившись вечность – чиркает ею и подогревает открытку над огоньком. Буквы исчезают, как не бывало. – Видела?
– Н-да… Странный он… Твой мужчина, – продолжает терзать молнию Соня.
– Купил мне букет этих… Как их… Большие такие ромашки… – Ириска кладёт открытку на место, а ручку и зажигалку кидает обратно в сумку. Щёлкает пальцами.
– Герберы, – глухо отзывается Соня.
– Точно! Я их не понимаю. Розы – другое дело! А ещё конфеты стал подкладывать. В первый раз я их в почтовом ящике нашла – с полкило, не меньше! Мне в школе пацаны постоянно ириски подсовывали! А тут кокосовые! В шоколаде! Как он узнал? Говорю: вот ты романтик! С тех пор и началось… Они теперь везде… Везде! – она снова ныряет в сумку, добывает оттуда горсть конфет – часть зажата в кулаке, остальные свисают между пальцами: – Вот! Бери!
– Нет, спасибо, я… такие не ем.
Знакомые до боли синие фантики. И она даже помнит их цену, – цену, но не вкус.
Ириска, сунув конфеты обратно, вдруг делится сокровенным, сбавив громкость до интимного шёпота:
– Он мне пеньюар подарил! Вернее, спрятал, как сюрприз, между пакетами. Знал же, что найду! Краси-и-ивый такой, красный! На спине – дракон, прикинь! – и она свободно картавит по-французски: – Peignoir par Charmel64!
– Прям по фэн-шую, – поддакивает Соня, припоминая, как вытряхивала сумку в поисках ключей, а потом рассеянно запихивала всё обратно. Они тогда болтали по телефону. Вывалился, видать. Среди пакетов дело и было, ага.
– Да! Точно! «Поиск дракона там, где его труднее всего найти»! – подруга радостно взвизгивает. – Теперь всё понятно!
«О, Гспди… Чего тебе понятно-то? Что ты сама себе подарила чужую шмотку? И даже не усомнилась? Представляю его лицо!»
– Что ты лыбишься? – хохочет Ириска, ткнув её пальцем в рёбра. – Ну да, он малость странный! И что такого? – и, внезапно перейдя на совсем уже тайный шёпот: – Знаешь, у него в постели никогда не получалось, но тут чудо произошло. Я как с морей вернулась – сразу на работу, отчёты закрыть. Возвращаюсь, короче, вечером… А он такой загадочный, в прихожей меня раздел, глаза завязал и – в спальню. И там такую сессию устроил, прям с этим самым! Высший пилотаж! Прики-и-инь! Никогда такого не было! Ни-ког-да! А на следующий день – как отрезало!
Палец у Сони соскакивает, и об металлические зубчики молнии она сильно ранит его. Суёт в рот, – кожа болтается лоскутиком, солоноватая кровь тошнотворно отдаёт мельхиором.
– Угу.
– Говорю тебе! – эмоционально шепчет Ириска. – Так круто было, что он и сам испугался. Я повязку с глаз снимаю, а он… – удивлённо она всматривается в подругу: – Сонь, ты чего? На тебе лица нет… – и тут же спохватывается: – Ой… прости… я забыла, что у тебя… Что твой-то… Да всё образуется, честно… Мне так жаль… Чёрт. Прости… Ладно, я… – и с сочувствующей гримасой она, мелькнув торчащими сосками упругих грудей, торопливо уходит в зал.
«Выдыхай», – звучит в голове.
Соня валится на скамейку. Она вытаскивает изо рта палец: ссадины нет, кожа на месте, – регенерация всего за минуту, ого! – берёт открытку и так долго разглядывает её, что начинает мерещиться плеск воды.
Девчонки сменяют одна другую: появляются, обнажаются и, хохоча, выпархивают из раздевалки. Из зеркала появляется Глор – с ходу ластится, обтираясь о Сонину ногу: