Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 60)
Титаническим усилием воли преодолев себя, Соня суёт руки в карманы, попутно распоров до основания подкладку в правом, и хриплым, будто прокуренным голосом произносит:
– Приятного вечера.
Толкнув плечом дверь, она вываливается наружу, взбегает по ступенькам и попадает в объятия глубокой ночи. На улице тихо, безлюдно, только несколько тематиков стоят полукругом в сторонке, курят. Криков и музыки совсем не слышно.
«Вот ведь, – думает Соня, прибавляя ходу и через шаг спотыкаясь, – чуть и правда его не убила».
Сердце обливается кипятком, и через пуховик она нащупывает драконий ключ, висящий на шее, что хоть как-то отвлекает от внезапности этой встречи. Ключ интенсивно вибрирует, и Соня держится за него, точно утопающий за соломинку.
– Дыши, девочка моя, дыши, – запыхавшийся голос Глории с трогательной заботой звучит в голове.
Механистично двигая ногами, она идёт по тропинке навстречу пронизывающему ветру, секущему лицо тонкими лезвиями, и спустя пару часов попадает на берег реки. В вечереющих сумерках её заснеженная поверхность мерцает особым, мистическим светом; полная луна продирается сквозь мутную тучу, несущую снегопад, – сверху уже сыпется искристая алмазная пыль. Возле самого берега звенит, потрескивая, кромка льда. Холода будто нет.
– Ты видела, Глор? – жалуется Соня. – У неё такой же чокер. Чёрный, с колечком, – ревность громоздким шкафом застревает в проёме горла.
– Мы щас замёрзнем тут нахер, – отвечает Глория, утопая в рыхлом снегу и от этого передвигаясь лошадиным аллюром – высоко задирая лапы.
Соня продолжает идти – долго, вдоль берега, аж до глиняного карьера, где и сворачивает на реку. Ветер усиливается, гонит стылую позёмку, укрывает всё белым саваном. Под ногами чвакает снежура – подтаявшая, у самого льда. Глаза слипаются.
– На кольце теперь… его отпечатки, – бессвязно бубнит Соня и с воем опускается на колени.
Глор матерится в усы, шерсть на хребте стоит дыбом:
– Пойдём домой, а? Холодно… шо песец!
– Я там шляпу свою забыла. В прихожей. Шляпу свою.
– Он её выкинул, даже не сумлевайся, – Глория отчаянно выгрызает налипший между мякишами катышек изо льда. Тормошит её за рукав, трёт себе щёку. – Вставай. Слышишь?
С серого неба летят снежинки, словно кто-то там свыше сосредоточенно потрошит перину, набитую пухом, – точно так же в их спальне – а, вернее, в их с Ириской спальне – всё вокруг покрывалось перьями вперемешку с гречневой лузгой, когда он брал её на своём матрасе – а, вернее, на их с Ириской матрасе, – и под пальцами рвались штопанные-перештопанные наволочки.
Метель начинается разом. Ветер усиливается, свищет и подвывает голодным волком. Соня валится на бок и зарывается пальцами в мокрый снег. Там, подо льдом есть вода – живая, настоящая, – и течения, и каменистое дно, и сонные рыбины проплывают мимо, уволакивая за собой бесконечную череду её мыслей.
Соня закрывает глаза. Намокший пуховик костенеет.
– Я думала у нас любовь, – бубнит она, бесчувственными пальцами сминая сочный снежок, – а он так не думал. Он думал: «Сонька жила у меня, и я её драл. Дружили мы с ней».
– Соня! Проснись! Сонь!
Буран накрывает реку бушующим хаосом: воздушные потоки сталкиваются, рождая свистящие смерчи, и пространство становится непроглядным.
Вопли паникующей Глор рвутся кусками и вскоре исчезают совсем. Соня больше не слышит, – в её пустой голове плывут огромные рыбы; степенно течёт река. Тотальная анестезия с изменённым сознанием играют дурную шутку, – убаюканная колыбелью вьюги, быстро и блаженно Соня погружается в сон, – и снег, кидаемый щедро, охапками, исступлённо забивается в складки одежды, хороня её заживо.
Глава 41
По реке в сторону глиняного карьера размеренно шагают два рыбака – в тулупах, валенках и калошах, с коробами и ледорубами. Несмотря на январские праздники, они сбежали из дома, чтобы спокойно порыбачить вдали ото всех и заодно обсудить дела. У одного вокруг заплывшего глаза на поллица сияет лиловый синяк.
Уже малость выпито, – правда у водки был странный вкус, уж не палёная ли.
Утреннее солнце, затёртое облачной дымкой, озаряет молочным светом ровную, как лист, поверхность реки, – метель, бушевавшая ночью, разгладила её, обнажив выступающий проплешинами шероховатый лёд.
Обсудив кусачие ценники в автосервисах, а затем своих и чужих баб, мужики умолкают. Круглые сугробы на берегу сияют райской белизной, и в воцарившейся тишине слышно, как время от времени с разлапистых ёлок и тонких веток берёз падают на землю тяжёлые комья снега.
Выдержав паузу, один рыбак спрашивает другого:
– Фингал-то откель, Палыч?
– А-а-а… – тот в сердцах матерится. – Петюня, секстрасекс наш юродивый, заехал.
– Это слепой-то который?
– Ну как слепой… Засветил прицельно! Сначала хлещет суррогат, а потом несёт всякую чушь.
– Суррогат, гришь? Дык, а ты сейчас что наливал?
– Да иди ты! Что продали, то и наливал, – бурчит Палыч. – Так ты, Василич, слухай, раз пристал. Эт смешно даже!.. – он сдёргивает заскорузлую рукавицу и вытирает мазутной рукой слезящийся, подбитый глаз. – Сидим мы, значится, намедни, выпиваем. Ничего не предвещает. Он и завёл свою шарманку про геенну огненную. И что признаки апокалипсиса терь повсюду.
Василич забористо ржёт:
– Ох, Петька! Проповедник тоже нашёлся.
– Ну так да! Я ему и говорю: не бреши, мол, ерунды. А он: покайся, грешник! И давай заливать, как недавеча средь бела дня тётка в ящера начала мутировать…
– Что вот прям так, в ящера?
– Ага. И силища в ней, грит, нечеловеческая проснулась! Глаза красные! Когти с полметра! Сама чешуёй покрылась! И остановку разгромила, грит, к ебеням.
– Привидится же! Белку что ли словил?
– Да видимо… Прям голыми руками её вырвала, грит! Остановку! Прикинь! И прям об землю её – хлобысь! Еле, мол, отбежать успел! И поручень, грит, отломала, да как давай им стёкла крушить! – похахатывает Палыч. Воинствующе выставив перед собой ледоруб, он рисует зигзаг в воздухе: – Хоба!
– Звездун этот Петька, – ухмыляется Василич.
– И я ему: чё-то ты, Петюнь, сочиняшь много, уж не брешешь ли. Покажи мне эту остановку. Он грит: вот те крест, остановка конечная, у общаги.
– Да видел я её. Стоит. Бухать надо меньше!
– Божится, что в тот день – ни капли, ни маковой росинки, ни-ни! Я и брякнул сдуру: как ты мог увидеть такое, если сам слепой? Он и того… Обиделся, – Палыч снова трогает глаз и шмыгает носом.
В этот момент они натыкаются на длинные, хорошо различимые цепочки следов, идущие поперёк реки – тормозят синхронно, будто перед преградой, и Палыч роняет короб, качнувшийся по инерции, вперёд. На поверхности реки мокрый когда-то снег, расчищенный пургой, замёрз, и следы, впечатанные в него, проявились особенно чётко.
– Ого, – вглядываясь, говорит Палыч. – Как будто рысь?
– Да откуда здесь рысь-то? – Василич нервно смеётся.
– Кошачьи следы-то. А дальше – смотри! – он тычет рукой на череду дырочек, чернеющих в насте: – Баба как будто прошла.
– Аха, – хмыкает напарник. – На каблуках и с рысью? Петька на тебя не накашлял, часом?
Палыч оставляет короб с ледорубом и через десяток шагов находит следы совершенно иные – будто гигантского динозавра. Трёхпалые, когтистые и глубоко вдавленные рептилоидные отпечатки идут от берега и заканчиваются у полыньи, как если бы лёд не выдержал веса массивного тела. В самой полынье плавает льдина, на которой, судя по всему, лежал человек, – углубление полуовальной формы слегка присыпано снегом.
– Дети… небось… развлекались, – выдаёт Палыч самое несуразное из возможного, но увиденное считывается чутким подсознанием однозначно: волосы под шапкой шевелятся, а по хребтине пробегает мятный холодок. – Мистика… Под лёд ушли, что ли?
Он оборачивается. Приятель стоит столбом, уставившись на отпечаток когтя. Планы порыбачить перерастают в желание бежать отсель без оглядки, – желание, необъяснимое разумом, но настойчиво передаваемое подсознанием по всем внутренним каналам связи.
– Слышь, Василич, – Палыч возвращается по своим же следам и, с опаской оглядевшись, вприсядку подбирает разбросанные рыбацкие причиндалы. – Пойдём-ка отсюдова.
Тот, стиснув окаменевшими пальцами ледоруб, молчит.
– Давай, давай, пошли, – Палыч навешивает на него короб, перекидывая ремень через шею. – В ментовку надо бы заявить… Да засмеют же. Спишут ещё на водку…
Он близоруко щурится и обнаруживает то, на что так заворожённо пялится его товарищ: запорошённую трещину, идущую от полыньи. Кто бы там ни был, но все они будто пришли ногами, а затем неведомым образом испарились в воздухе или же утонули. И один из них был так тяжёл, что под ним проломился лёд.
Пятясь, рыбаки покидают место, – уходят быстро и молча.
– Со-оня-я, – настойчивый голос Глории отражается гулким эхом. И, ворчливо: – Да что ж такое-то. Чуть уши не отморозила.
– О-о-о, – ноет Соня, ворочаясь с боку на бок.
Отогреваясь, заледеневшее тело отзывается уколами, разрывающими плоть изнутри: тысяча микроскопических точек сливаются воедино, отзываясь жжением в капиллярах.
Щёки щиплет. Перед глазами возникает размытое пятно, которое через усилие набирает резкость, – это кошкодева, на самодовольном личике которой расползается ликующая улыбка: