Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 59)

– Раз! – вскрикивает девочка. – Два!.. Три! – она захлёбывается, глотает буквы: – Чтыре! – и растягивает их: – Пя-а-ать!

Световые пятна от локаторов ласково гладят её по лопаткам.

Ангелика делает паузу, обходит и продолжает с другой стороны. Счёт звучит в обратном порядке:

– А-а! Ой, больно-больно! Пять! Четы-ы-ыре!..

Соня добирается до барной стойки. Ноги подкашиваются. Бармен раздаёт коктейли, не замечая её, – глаза полуприкрыты. Она сползает спиной по гладкой стенке, безвольным мешком осев на пол, где вереницами вьются натоптанные следы от ботинок.

– Сонь! – Глория трётся боками об её коленки, заглядывает в лицо. – Поднимайся уже! Вставай!

Та отодвигает её в сторонку:

– Да погоди ты. Не мельтеши.

На сцене происходит новый «совместный танец». На лавке лежит та самая, рыженькая, и сбоку от неё, выставив ногу, стоит Даймон, который кнутом размеренно чертит круги по воздуху. Время от времени хвостик кнута касается кожи девушки, и от каждого такого прикосновения она вздрагивает всем телом. Лежит молча.

Даймон бросает на Соню короткий взгляд. Продолжает.

В это время Ангелика берёт воду, подходит к своей жертве, плотно прижимается к ней сзади и поднимает бутылку над головой. Та широко открывает рот. Тонкая струйка извивается в воздухе, – бóльшая часть льётся мимо, брызгаясь по сторонам. Опустошив бутылку, Ангелика отбрасывает её и освобождает девочку из наручей.

Заботливо спрашивает:

– Сидеть сможешь?

Та кивает, напряжённо садится на стул. Хрупкое тело сотрясает крупная дрожь.

– Софи! – взрывается пожарной сиреной Глор.

– Да иду, иду…

Усилием воли Соня поднимается на ноги, в гардеробе откапывает в груде одежды свой пуховик, застёгивает через одну пуговицы и впрягается в рюкзак.

– Ухо-о-одим, детка, – нетерпеливо подгоняет её кошкодева.

– Не называй меня… – начинает Соня, двигаясь на выход, как вдруг дверь отворяется и, в окружении морозной свежести внутрь заходят двое.

Захлебнувшись воздухом, Соня вцепляется пальцами в ворот свитера и застывает на месте, как вкопанная.

Впереди идёт Он.

И следом – Ириска, в распахнутом настежь белом полушубке.

Он узнаёт – впивается глазами так, что Соню насквозь прошибает током. Ириска преданно смотрит ему в лицо и мило привстаёт на цыпочки. Что-то там спрашивает.

Загоревшая, сияющая, с безупречным вечерним макияжем, делающим её милую внешность даже журнальной… Она так беззащитна перед правдой, которую, очевидно, ещё не знает. И, видимо, не узнает. Глаза с наведёнными тенями, дающими дымчатое размытие на веках, блестят, а пухлые губки накрашены ярко-красной помадой. Она шикарна, неотразима от кончиков свисающих ниточек-серёжек до туфель цвета… как там его… «пыльной розы», которые держит сейчас изящными пальчиками за тонкие ремешки, тон в тон к вечернему платью, облегающему стройное тело, – платью, полупрозрачному настолько, что на него и смотреть-то стыдно.

Соня болезненно сглатывает. Думать не получается – в голове скрежещут, крошась, шестерёнки, будто мясорубка перемалывает лежалые чёрствые сухари. Там ещё цветок… Цветок… который она якобы отвезла…

Заметив её, Ириска впадает в форменный визглявый восторг, так практикуемый между подругами, которые долго не виделись:

– Ой, кого я вижу! Что ты здесь делаешь? – верещит она и вешается окаменевшей Соне на шею – аж поджимает ноги. Звучно чмокает – на щеке остаётся чёткий отпечаток губ.

Болезненно сокращаясь, гулко работает сердце.

«Скажи, – голос Глории появляется очень кстати: – Привет».

– Привет, – вылетает на автомате спасительное слово.

Мужчина поочерёдно смотрит на девушек.

Возникает неловкая пауза.

В голове у Сони прокручивается один из сценариев, который мог разыграться в их доме, когда Ириска вернулась с морей и увидала цветок. Что она сказала? «О, вижу, Соня заезжала?» Что он ответил? И почему ей, Соне, опять приходится врать?

– Спасибо за цветок, – нарушает молчание Ириска. – Мы поставили его на кухне. По фэншую, – она смеётся и мягко трогает мужчину за рукав. – Только он зачем-то поливал его! – и тут же, оправдательно: – Вот же, молодцы, как стали делать, да? Искусственный, а так похож на настоящий!

Изменённым сознанием Соня отмечает местоимение «мы» и утыкается в слово «искусственный». На подоконнике он и стоял. А поливать не стоило. Дура.

До неё доносится многогранный запах, так любимый когда-то ею – ферромоны и как там ещё… Медовый алиссум и китайская абелия? – накрывает горячей волной, обволакивает, затекает в лёгкие, – узнавание щемящее, стопроцентное. В голове рождается шум. Тысяча колких песчинок разом тыкаются в лицо, окуная её в настоящую пустынную бурю, заметая смутное видение идущих по дюнам верблюдов и Даймона, одетого в белое. В горле начинает першить, глаза слезятся.

Ириска смотрит на него так влюблённо, так кротко! Тот самый «Мужчина», про которого она говорила, загадочно улыбаясь и отдавая ей ключи от квартиры, – квартиры, адрес которой был коряво написан на утерянном клочке бумаги.

Соня шарит в карманах, вытаскивает связку:

– Прости… я забыла отдать. Вот… – говорить сложно – язык липнет к пересохшему нёбу, на зубах будто скрипит песок.

Ириска, забрав ключи, начинает игриво и беззастенчиво покачивать ими, от чего брелок с поросятами мотыляется взад-вперёд. Шикарные пшеничные волосы обрамляют её милое личико, и изящно, пальчиком она поправляет непослушную прядку, заводя её за ухо, – это обнажает шею и венку на ней, пульсирующую под чёрной полоской чокера. Соня цепляется за это взглядом, совсем некстати вспомнив про волос, зажатый зубчиками молнии в ширинке мужских брюк и ещё один – возле матраса, где они трахались, будто кролики. И как гора резинок росла на полу.

И сейчас у них там тоже секс.

На тех же простынях – может, даже, нестиранных.

Поросята качаются в такт сердцебиению: чух-чух, чух-чух.

И что теперь? Если Ириска узнает правду, то получится, будто это она, Соня, хотела отбить у неё мужчину?

– Вы же знакомы? – спрашивает между тем Ириска. – Сонечка, я рассказывала тебе, это тот самый…

– Знакомы, да, – перебивает она, с наслаждением отмечая, как мужчина нервно втягивает воздух – и это их общий, наминутчку, воздух! Правда висит на кончике языка, готовая сорваться и покрушить всё к чёртовой матери, даже в ущерб себе. В обнимку. В пропасть. С особым садизмом выдержав паузу, она завершает фразу, тщательно подбирая слова: – Когда цветок отвозила… Через порог… поздоровались…

«Цветок отдала, а ключи, выходит, забыла», – язвит Глор.

– А, ну да, да, – Ириска, счастливая в своём неведении, тыльной стороной руки берётся оттирать помаду на Сониной щеке, размазывая её до румянца. Радостно жалуется: – А я звоню тебе, звоню… Телефон не отвечает.

От её волос пахнет чайной розой, а ещё жасмином – в точности, как из шкафа с платьями. И на фоне этого аромата проплывает запах иной, мужской, обволакивая их обеих. Соня морщится, задыхается, – он впивается в альвеолы, разъедая их слащавым до омерзения падевым ядом.

Долбаный цветок, который она любовно поливала, оказался пластиковой имитацией. Бездушный, пыльный пучок осоки!

– Ну, как у тебя на личном? – тормошит её Ириска, отрывая от трудного построения логических цепочек. – Ты говорила, что живёшь не одна. Давай, колись, кто он? – и она хватает её за пуговицу, бесхитростно улыбаясь.

Соня дёргается, – от чего пуговица с хрустом отрывается, – и заходится в приступе кашля, пытаясь сдержать его и этим только усугубляя. Отдышавшись, она поднимает тяжёлый взгляд – на мужчину.

– Он умер.

– О, господи! – ахает Ириска, выронив пуговицу и зажав рукой свой красивый рот, но так, чтобы не размазать помаду. – Как?

Даже если бы кто-то действительно умер, бестактнее вопроса сложно себе и представить.

– Мяу! – тревожно орёт Глор, толкая Соню лапами. – Уходим!

– Извините, мне пора, – мгновенно реагирует та.

– Погоди, Сонь! – Ириска бросает взгляд на мужчину. – Слушай, давай позовём её в гости!

Задержав дыхание, Соня устремляется на выход, ринувшись ровно между ними. До спасительной двери пять шагов. Нужно всего-то преодолеть магнетическое притяжение справа – этого мужчины, этой огромной планеты, источающей тонны воспоминаний; этого дома, этого огромного мира, невозможно болезненного для восприятия. Пять. Шагов.

И Соня случайно задевает его рукавом.

– Леди, постойте.

Каблук предательски подворачивается, – она резко оседает, и мужчина успевает поймать её, в падении, под руку. Резко дёрнувшись, Соня неуклюже вскакивает, с омерзением вырывается и бросает такой резкий взгляд, что кровь цепенеет в жилах: вместо обычных на него смотрят пламенеющие глаза разъярённого Дракона. Бешено трепещут и раздуваются ноздри, – и хорошо, что здесь, у гардероба, такая темень! Заскрежетав зубами, задержав дыхание, Соня заворожённо тянется к шее мужчины скрюченными пальцами, на которых стремительно растут, заостряясь, когти. Глор взвизгивает:

– Не надо, дет…

– Р-р-р! – изрыгается из спальни, где огромный чешуйчатый сторож охраняет мирно спящего ребёнка, одетого в пижамку.

– …Детка! – шипит Глория, плюясь и издавая ртом отрывистые пуки. – Чёрт-тя-побери! Нет!