Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 58)

– …А космос… тако-о-ой… черню-ю-ющий… – продолжает певуче Соня, желая забрать всех, кто тут есть, с собой и показать, как это восхитительно – раствориться в пространстве, где времени не существует. Бездонный вакуум заглатывает в себя, мерцающие звёздочки проплывают справа и слева.

– Продолжаем? – спрашивает Даймон.

– Да-а-а… – шепчет она. И громче, протяжнее: – Да! Да-а-а!

Хвосты флоггера рассекают воздух, хлещут тело, – интенсивно и равномерно, вызывая жжение и рождая сладкие эндорфины.

«Никакого протеста, как с Монахом, не было и в помине. Через серию ударов, то справа, то слева, боль стала едва выносимой, но я позволяла ей быть. На одной чаше весов оказался Он – всё ещё родной и любимый. На другой – эта боль от флоггера. Даймон, не слыша стоп-слов, продолжал пороть, а я педантично смотрела на обе чаши, и полыхающе-жгучая боль перевесила».

На выдохе Соня кричит:

– Красный! – и это слово уже правильное, соответствующее.

Даймон убавляет – гладит её, гладит плёткой, – и действие переходит в нечто глубинное. Он становится музыкантом, который виртуозно играет на идеально настроенной скрипке, встроенной в тело маленькой женщины. Созидаемая им беззвучная музыка, сопровождаемая свистом танцующего флоггера, ощущается мурашками на коже, резонирует с сердцебиением, сливается с дрожью, и Соня доверчиво проваливается в это спиной, не в силах ни контролировать что-либо, ни сопротивляться. В глубине живота бурно и сладко тянет, и она, захлёбываясь жадными всхрипами, в томительном экстазе скрючивается на скамье, погружаясь в упоительные переживания, в ураган из смешанных чувств, – и от этого полностью глохнет. Тело становится неподвластным – его то колотит, то сжимает в спазмах, словно безвольную марионетку. Она воет и скулит, едва ли понимая, где находится, и кто тут рядом. Рвёт на себе волосы. Рыдает рокочущим басом.

– Расслабься, – говорит Даймон, – будет не так больно.

Но это не боль, а оргазмы, – они следуют один за другим, почти поспевая за ударами флоггера.

– Обратка62, – слышится восхищённый голос того самого седого советчика, сидящего сейчас на барном стуле у самой сцены. Слово прокатывается в воздухе раскатистой буквой «р».

Всё ещё есть удары или их уже нет становится неважно, словно реакция запущена и кульминация неизбежна, что бы там ни происходило. Очередная титаническая судорога – и Соня, обмякнув, валится на скамью. Рука свешивается к полу, и грубозернистый песок колет подушечки пальцев.

Даймон, пританцовывая, обходит скамью, встаёт у головы и бьёт, – удар приходится на спину. И ещё. И снова – серией.

Медленно, словно кобра, Соня приподнимается, и её взгляду предстают джинсы Даймона – затёртые до проплешин – и край иссиня-чёрной рубашки, выпущенной поверх.

Заметив движение, он склоняется к ней и слышит заворожённое:

– Я… ничего… не чувствую.

– Значит тебе хватит, – голос у Даймона такой адекватный – обзавидуешься. Он кладёт ей на висок тёплую ладонь и проникает пальцами в прядки волос.

– Да-а-а! – подсказывает Соня желаемое. – Да… – поворачивая голову так, что его рука скользит в самую их гущу на затылке.

Он понимает: растопыренной пятернёй забирает пучок побольше и дёргает, – это взрывает её изнутри фейерверком сияющих звёзд.

– За-бе-ри-и-и! – умоляет она басом, который никак не вяжется с её хрупкостью, и слово, вибрируя, разносится по залу, предвосхищая грядущий апофеоз.

Флоггер взлетает в танце, и на каждый звенящий удар Соня кричит. Удар! Крик! Удар! Крик! – будто локомотив несётся под гору без тормозов. Пять! Шесть! Искрящийся поток прошивает обнажённое тело насквозь, извергаясь серебристо-бронзовой лавой, разлетаясь ослепительными искрами и опустошая его до дна. Боль возвращается, проявляясь, словно изображение на фотографии, и, накрытая этим, Соня сдаётся:

– Стоп! – слово выпадает изо рта округлым булыжником.

Занесённая над телом плётка меняет траекторию и со свистом рассекает воздух, – кожу обдаёт порывом ветра.

«Он нехотя разжал пальцы, сел на скамью и, осторожно придерживая, положил меня к себе головой на колени. Я свернулась калачиком, спиной в зал и обняла его. Он гладил меня по щеке шершавой ладонью, и я с почтением поцеловала её – руку, которая только что била меня. Хотелось служить ему – безо всякого внутреннего отторжения, – и это казалось таким естественным, таким гармоничным.

Тело стало пустым. У воздуха пропала температура, у музыки – звуки. Не было больше людей.

Я была словно кошка, и мне хотелось быть его кошкой, чтобы приходить и вот так лежать на его коленях».

Глава 40

Лучший тренинг – это отношения (Анна Девавани).

Блаженство длится недолго. Даймон, улыбаясь, говорит:

– Эй! Ты только прямо здесь не усни.

– Да, да, – пьяно отвечает Соня, с сожалением понимая, что сессия закончена, а она никакая не кошка.

Она спускает со скамейки ноги, садится. Рваными траекториями в голове беснуется ветер – там пустота.

– Давай мы тебя оденем, – предлагает Даймон очевидное.

– Я самостоятельная! – громко и уверенно заявляет Соня заплетающимся языком, нарочито выпрямив спину и какой-то частью ума прекрасно осознавая свою беспомощность.

Глаза неумолимо слипаются, всё плывёт. Даймон протягивает какую-то чёрную тряпку, и Соня удивлённо разглядывает её.

– Что это?

– Платье, – отвечает он. И через паузу, смеясь, добавляет: – Самостоятельная она… Давай…

Кое-как, продев голову и руки, Соня с помощью Даймона натягивает платье на себя – только наполовину – и так остаётся сидеть, вздыхая и ритмично напрягая живот от приходящих внутренних спазмов.

– Идём, – говорит Даймон, подхватывая её под руку, и Соня поднимается, неуклюже одёргивая платье. – Сапоги не забудь.

– Там каблуки-и-и, – хнычет она по-детски, но затем послушно пытается вставить в один из них ногу.

Попасть не получается, – сапог падает. Даймон возвращает его в прежнее положение, не наклоняясь – тоже ногой. С третьей попытки Соня умудряется-таки обуться. Он подбирает её скомканный свитер:

– Это же ты надевать не будешь?

– Буду, – отвечает она тихо. – Я просто очень мёрзну…

– Это понятно. Ты же худенькая, – говорит он, заботливо выворачивая свитер и помогая отыскать рукава.

Они спускаются со сцены и оказываются в зале. Даймон походя берёт со стойки бара бутылку воды и, с лёгкостью отвинтив крышечку, протягивает Соне:

– Будешь?

Та кивает и, упиваясь каждым глотком, пьёт, – часть воды проливается мимо, течёт по шее. Перед глазами всплывают белые дюны.

Потом Даймон доводит Соню до дивана, садится рядом:

– Ты как?

– Мне нужно сказать… – на короткую паузу она замолкает. – Это было… Было… – нужные слова никак не приходят, – было…

Он по-доброму смеётся.

– Я… просто… – продолжает формулировать она, беспомощно махая руками, точно голый птенец крылышками-культяпками. На грани слёз тихонько шепчет: – Я думала, что дело во мне… А дело в другом человеке…

– Это всегда парный танец, – отвечает Даймон, приобнимая её. И добавляет: – Ну, я пойду. А ты давай отлежись.

И он уходит.

В животе всё горит. Соня скрючивается на диване, подложив под голову руки, сложенные лодочкой, и впадает в оцепенение. Бармен привычным движением смешивает коктейли, ловко вставляет в них гнутые трубочки. Соня тщетно пытается поймать его взгляд, но тот смотрит на свои руки, точно приклеенный. Зато со стены на неё глазеет огромная анаконда.

Возле сцены раздаётся свист плётки и жалобно айкает девочка. Методичные удары сопровождаются криками, – Соня съёживается, затыкает пальцами уши. Шумными всплесками в висках пульсирует море, сквозь которое прорывается встревоженный голос Глор:

– Детка, нам пора уходить отсюда! Валим!

Что? Она едва способна держать голову прямо!

– Давай, давай, дорогуша, – нервно сипит кошкодева. – Булки в руки – и вперёд!

Соня садится и разлепляет глаза. Целую вечность втискивает ноги в колготки – одну, другую. Бросает взгляд на идущий экшн.

У креста стоит девочка, которую обихаживает белоснежная Ангелика. Отбросив семихвостую плётку-кошку, она демонстративно вытаскивает из брюк широкий ремень и, сложив его пополам, походя отвешивает девочке хлёсткий шлепок, – та, взвизгнув, дёргается, кидается грудью на крест, и тот вместе с карабинами наручей, фиксирующих её за запястья, громыхает зловеще в такт.

Соня застывает, не в силах отвести взгляд от тонкой, словно ветка, исполосованной фигурки и насилуя себя зрелищем чужой боли. Шепчет тихонько:

– Да стоп же… Стоп…

– Ещё десять, – объявляет Ангелика и, интимно прижавшись к девочке, говорит ей: – И ты будешь считать.

Та смиренно кивает. Ангелика мягко отстраняется, примеряется, взмахивает ремнём. Бьёт.