Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 27)
– Да, а что? И татуха кошки ещё на плече.
– Так это же он! Он! – кричит Соня.
– Да ладно! – водила довольно лыбится. – Ну и ну. Да я недолго его вёз, сутки всего. Он всю дорогу мне про пещеры трындел, не переставая. Всю кабину травой обкурил. Камнями промышлял драгоценными. Находил их по пещерам своим так, будто они сами ему открывались.
– Шаман… Жив, курилка.
– Одичал он, один-то. Про войну всё рассказывал. Но не очерствел, знаешь. Кошка через дорогу побежала, так он аж на месте подпрыгнул – так боялся, что задавлю. Я ему говорю: почто ты так обо мне думаешь-то? Разве ж я живое создание давить стал бы?
– Да, он кошек любил, это точно, – кивает Соня.
– Ой! Слушай! – спохватывается дальнобой. – Я после той поездки коврики перетряхивал и вот что нашёл-то!
Он шарит там пальцем в углублении на приборной доске и извлекает маленький красный рубин, выточенный в форме сердца.
– Точно у него выпал! Больше неоткуда этому взяться! Бери! – он всучивает Соне сочно алеющий камень, поблёскивающий гранями. – Авось увидишь его, привет передавай! Так и скажи ему: привет тебе от Марата!
– Хорошо, передам. Если встречу, конечно, – улыбается Соня, разглядывая находку.
– Да встретишь. Куда ты денешься-то, – хмыкает Марат.
Они снова молчат. Затем Соня шумно вздыхает, говорит:
– Пойду.
– Ты береги себя, – говорит дальнобой напоследок. – Жизнь – это тебе не только уроки.
Она аккуратно выпрыгивает из машины на гравий, захлопывает дверь. Машет на прощанье рукой.
Кто ж знал, что однажды их пути ещё пересекутся…
К подъезду Соня подходит в сумерках. Она опускается на ступеньки и утыкается в колени лицом. Сквозь дырявую дымку зловеще подглядывает луна, то окунаясь в чернявую глубь, то выныривая обратно. Холодный туман обнимает за плечи.
Шоркают рядом людские шаги. Какой-то мужик несёт безразмерный пакет с едой – задевает им Соню, не замечая этого. Пиликает домофон. Громыхает, открываясь и закрываясь, дверь.
Маленькая девочка с мамой за руку. Любознательный голос:
– Ма-а-ам… А почему тётенька тут сидит?
– Заходи давай. Ужин ещё готовить!
Люди идут домой. Люди включают свет. Прячут его за плотными шторами. Готовят свой ужин. Что на сегодня? Сочная говядина, запечённая в черносливе и яблоках? Грибной суп? Пицца ранч? Сахарные плюшки с корицей и смородиновым вареньем?
Щиплет коленки грязь – въелась татухой под кожу. Зубы мелко стучат, выбивая дробь.
Люди будут шутить, обниматься и мыть посуду. Делать с детьми уроки, гладить своих собак.
И он не спустится, чтобы её искать. Он останется дома.
На плечо опускается чья-то рука. Соня поднимает голову и видит старушку с посохом, у которого набалдашник в виде драконьей морды. Собачка тут как тут – уши торчком, вот-вот зальётся тревожным лаем.
– Не холодно? – сердечно спрашивает та.
– Н-н-нет-нет, – отвечает Соня.
– На вот, надень, – говорит бабушка, отложив палку и стягивая через голову балахон. Под ним оказывается длиннополое складчатое платье какого-то бирюзово-прекрасного цвета, с вышивками и карманами. – Вон погода-то какая.
Вокруг уже моросит: ничтожные капельки летают, подобно мушкам. Бабушка помогает Соне одеться. Говорит:
– А пойдём ко мне?
– Нет-нет, – отказывается та и кивает на дверь. – Я отсюда. Спасибо, – словно в дружеские объятия, она кутается в балахон, плавясь в его теплоте, точно кусочек сливочного масла на горбушке свежеиспечённого хлеба. – Как мне вернуть его Вам?
– Оставь себе.
– Спасибо, – Соня тыкается лицом в ладони, спрятанные в рукава; промакивает слёзы, а когда выпрямляется, никого рядом нет – и след простыл.
…Она едет на лифте. Вот она, дверь. Поверхность холодная, шероховатый металл. Соня приближает лицо, и выдыхаемый воздух, отражаясь, обдувает её подбородок. Сейчас… Сейчас…
Ручка с той стороны приходит в движение, дёргается вниз, и Соня валится внутрь квартиры, прямо в объятья мужчины. Он взволнованно говорит:
– Леди, я… Ждал. Я нашёл частоту скорой помощи и…
– Я просто гуляла у трассы. Всё хорошо.
Соня прячет глаза и ускользает в ванную, где в кои-то веки закрывается на крючок. Задёрнув шторку, она встаёт под поток воды, смывая с себя придорожную грязь и засохшую кровь. Царапины жгуче щиплет. Упругие струйки настойчиво бьются в тело, в лицо; часть попадает в нос, – и она мучительно, до рвоты, закашливается.
В следующую секунду, рванув дверь так, что задвижка стреляет в стену, мужчина врывается к ней.
Он дёргает шторку, срывая перекладину, которая с грохотом обрушивается на стиральную машину, и белые пластмассовые колечки, словно гильзы, стреляют по сторонам, – и за всем этим обнаруживается голая Соня с прижатыми к груди руками.
– Простите, – сухо извиняется мужчина и выходит, аккуратно затворив за собою дверь.
Вода из душа попадает за край ванны, струйки льются на смятую шторку, шуршат.
Глава 17
Небо за полчаса заволокло брюхатыми тучами, посёлок накрыло хмарью, и с оглушающей силой навалилась тяжёлая духота. Громовые раскаты клокотали из облачных недр, отражаясь от ближних гор, и Соня решила никуда не ходить, – закрыла дверь на ключ, положила его на тумбочку, включила кондей и голышом улеглась на кровать, подставив прохладному ветру спину.
Только бы не продуло…
В коридоре грохотала тележка, кричали дети, и, прежде чем уснуть, Соня с благодарностью к самой себе подумала, что не зря снаружи повесила табличку, обнаруженную вчера в шкафу.
«Надо будет всегда так делать, а то здесь дневник и вещи. И горничная эта странная… Как там её… Грета», – с этими мыслями под равномерный шум кондея она и уснула.
«Не беспокоить».
Грета подкатила тележку к концу коридора и в сомнении уставилась на табличку, висящую на ручке семнадцатого номера, – номера, где находилось продолжение интимной истории. Надпись означала, что входить нельзя, и неважно, дома в это время постоялец или нет. Любопытство только разгоралось. Она настроилась почитать про эту парочку дальше, а тут такое… Что ж. Обычно женщина уходила гулять с утра и возвращалась только под вечер, – пару раз Грета видела её издалека, мельком, тут же пряча взгляд, чтобы себя не выдать. Значит, велика вероятность, что и сейчас её в комнате нет.
Затаив дыхание, Грета прислушалась.
Снаружи сурово заворчал гром, и горы, подхватив этот гул, заперекликались, заперешёптывались.
Отодвинув табличку двумя пальцами, в сильном волнении Грета вставляет в замочную скважину нужный ключ и как по маслу проворачивает его. Смачно щёлкает язычок. Она оставляет связку висеть в замке, приоткрывает дверь и, обогнув выступ, мешающий лицезреть пространство, шагает внутрь прохладного, затемнённого помещения с плотно зашторенными окнами. Тихо гудит кондей. Женщина спит на кровати, голая, и Грета, увидев её спину, оторопело застывает на месте, не в силах пошевелиться. Шершавая, покрасневшая, будто больная экземой кожа исполосована хаотичными шрамами.
Соня что-то мычит во сне, выпрастывает на сторону руку, и Грета в ужасе закусывает губу. Зачем она зашла? Надо срочно валить, и чем быстрее, тем лучше. Но только она решает тихонько ретироваться, как чёрное покрывало на кровати приходит в движение. От него отделяется огромный и тоже чёрный комок, от которого приподнимается голова с треугольными ушами, и лениво тянутся лапы, вырастая в длину, – да это же кошка, которых в округе немерено! Они бродят повсюду, плодятся пачками, но кто разрешил притащить в номер эту? Да ещё такую жирную!
Затаив дыхание, Грета пятится и аккуратно переносит за порог ногу. В голове роятся оправдания. Да, она вошла без стука, проигнорировав предупреждение… Ну, скажет, что ошиблась, – типа, работает здесь недавно. С кем не бывает? Ну, извинится, если что. Но затупила, конечно, да. Могла бы и догадаться, что в такую погоду никто не пойдёт гулять!
Изогнувшись, она отклячивает зад и стискивает брякнувшую связку ключей ледяными пальцами. Нужно только аккуратно затворить дверь, и всё. Делов-то.
Женщина мычит – видать, замёрзла под кондеем, – а кошка вытягивает заднюю лапу пистолетом и принимается исступлённо лизать между пальцами, растопыренными в пятерню, но внезапно прекращает и, подобравшись, оборачивается на Грету… Вместо усатой морды на неё смотрит… Что? ЧТО? Безволосая, темнющая, африканская рожа!
Пухлые губки, точно покрытые шоколадной глазурью, растягиваются в зловещей улыбке, и на фоне этого чёрного, как рубероид, лица ослепительно сверкают заострённые зубы и белки выпученных от возмущения глаз.
Этого быть не может! Грета оторопело пялится на чудовище, и тут оно слащаво заявляет:
– Дамочка! А не хорошо читать чужие дневники, вообще-то… – и деловито поднимает лысую бровь, из которой торчат вибриссы.
Грета нервно сглатывает, а чёрная бестия, сделав многозначительную паузу, с чувством добавляет:
– И я не жЫрная, наминутчку… На себя посмотри, овца!
Оцепеневшая Грета в ужасе открывает рот, силясь заорать, но звук застревает в горле. Странный зверь текуче сползает с кровати на пол и, мягко переступая с лапы на лапу, подходит, гипнотизируя её взглядом прищуренных изумрудно-зелёных глаз. Шерсть на хребте стоит ирокезом, хвост пушится, – что визуально делает и без того огромную зверюгу гигантской, – а на личике отображается мерзкая гримаса, полная презрения и закипающей злости.