Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 26)

– Я же попросила! Не подглядывать! – Соня падает на колени.

Мужчина, хмыкнув, поднимается с пола и выходит, даже не извинившись.

С того дня она больше не зовёт его. Никаких ладоней. Никаких чудаковатых способов лечения. Антибиотики, мочегонные и много, много воды.

«Какая я дура, что наорала. Я плохо объяснила ему, чтоб не подглядывал. Это я виновата».

Комок противоречий растёт, грозясь вылиться в серьёзный конфликт. И однажды это случается.

Глава 16

Мой дом далеко-далеко (Атморави, «Дом»).

День в самом разгаре, и речь заходит про ужин.

– Порежете грибы? – спрашивает мужчина. – Суп приготовим.

– Порежу. А как? – Соня лениво тянется и зевает.

Вместо ответа он вскакивает и выходит из комнаты, хлопнув дверью. Соня ёжится. Топает вслед за ним.

На кухне он уже орудует с шампиньонами, кромсая их на доске большим остроносым ножом: щёлк-щёлк-щёлк…

– Скажи, как порезать, и я порежу, – пристаёт Соня, подойдя ближе, но не дотрагиваясь. Он дик, раздражён, и это очевидно.

– Да какая разница, если потом через блендер? – орёт он.

Возможно, решил, что она в очередной раз «строит из себя дурочку». Больная тема.

– А, так это будет суп-пюре! – восклицает Соня. – Понятно.

Не зная, чем себя занять, она принимается мыть посуду.

«Он ненавидит мыть посуду. Я тоже. Проще кажется смириться, а не пытаться донести ещё и это. Он кромсал грибы, и под это щёлканье напряжение нарастало. И Он молчал, молчал, что было хуже всего. Мне осталось или тоже молчать – и потом уехать, – или продолжать выяснять отношения в этом кошмаре, без лучика понимания, где есть только дёрганье за верёвку и кровоточивость натёртых ею ран. И это была грань, идущая по краю покатого спуска. Нож разрубил толстый гриб, и с этим звуком я будто ухнула вниз».

Бах! Намыленная тарелка из руки выскальзывает в раковину.

– Да ради чего вообще всё ЭТО, – произносит Соня с горечью.

Мужчина приходит в бешенство. Остервенело он тыкает в доску ножом – ещё и ещё, с размаху, будто пытаясь убить дикую крысу, – и доска танцует, грибы летят на пол и по сторонам. Шагает к Соне.

Он хватает её за шею и трясёт, как тряпичную куклу, – должно быть, дворовые собаки так затряхивают насмерть глупых подвальных котят, которые выползли посмотреть на мир едва открывшимися глазами. Позвонки вскрикивают от боли, и не успевает Соня ничего понять, как он уже утыкает её носом себе в ключицу и стискивает в объятиях, – остолбеневшую, с прижатыми к себе намыленными руками.

– Вот только не надо этого. Пожалуйста, не надо этого, – твердит мужчина, точно заученную мантру. – Не надо. Этого.

Его горячие руки, сплетённые за её спиной, крепко сжимают при этом нож, – на лезвии налипли белесые грибные волоконца. Под футболкой отчётливо слышно, как неровно дубасит сердце.

Восприятие обостряется. Вода бьёт в тарелку с оглушающим воем водопада, разливаясь веером у основания. Шампиньоны, наваленные неровной грудой, рассыпаются и скатываются на пол с грохотом массивного камнепада.

– Ещё раз тронешь – и я уеду, – сухо констатирует Соня, сфокусировавшись на ткани его футболки – петельки, из которых она соткана, увеличены в сотню раз и имеют чрезмерную чёткость, словно под лупой.

Мужчина осторожно отпускает её, размыкая объятия.

Резко развернувшись и, как есть, босиком, она убегает из дома. Летит стремительно, по ступенькам запасной лестницы, не дожидаясь лифта, – без ключей, телефона, денег и чего бы там ни было, – из сумасшествия, творимого ими, во враждебный суровый мир.

…Соня плетётся вдоль магистрали. Она исчерпана, выжата, и голова пуста. Свинцовая жара разливается в воздухе – такая густая, что можно рубить топором. Правой, левой. Правой, левой. Лодыжки обдувает горячим ветром от проносящихся мимо машин. Это дорога домой, куда возвращается каждый. Он – это тоже Дом33. Если идти достаточно долго обязательно куда-нибудь да придёшь.

Тень под ногами растёт, и Соня, как заведённая, топчет саму себя в трагическом ритме шагов. Уйти отсюда. Из этого города. Домой. Туда, где живёт спокойное тихое счастье, где тикают мерно ходики, и дремлющая кошка обнимает лапами руку, влажно дыша в ладонь. Где бабушка подоила корову и зовёт их пить молоко. Дом, в котором пахнет сушёными грушами и плюшками с маком – вот они, прямо из печки, покрыты корочкой застывающей на глазах карамели, и в блюдечке щедрой горкой лежит, поблёскивая, чёрносмородиновое варенье. Дом, где на полках стоят книги с потрёпанными корешками, и можно пройтись по ним пальцем, а в комоде среди лоскутков и старых журналов найти шкатулку со старинными пуговицами и камнями.

Бабушки больше нет. Корова сдана на мясо. Дом сгорел вместе с книгами. Остаётся убогая комнатка в общежитии, а больше идти и некуда.

На узкой обочине стоит легковушка, – в багажнике копошится водила. Соня втыкается в жёсткий бампер, покрытый жирной грязью, и мужик испуганно подхватывает её безвольное тело, не давая ему упасть. Он открывает было рот, но тут же и закрывает.

Соня, освободившись, шагает прямо под летящую мимо фуру. Оглушающий гудок… и время с визгом тормозов застывает в моменте. Дорога тянется по сторонам. Асфальт, кровоточащий битумом, обжигает босые ступни. Слева ярко-красным пятном полыхает кабина фуры, – водитель вцепился в руль, бицухи на руках выпирают буграми. На лице – понимание неизбежности. Покрышки колёс дымятся, рисуют чернявый след.

Картинка отпечатывается кусками, и Соня заносит ногу для последнего шага.

Время деформируется и, ломая пространство, ускоряется вновь. Из сгущённого воздуха ей в лицо вылетает чёрный комок с лапами, и острые когти кинжалами впиваются в щёки. Соня, опрокинувшись, кубарем катится вниз, расшибая коленки и локти о придорожный гравий. Фура проносится мимо, лишь чудом не задев легковую сильно вильнувшим задом. Далеко на обочине тормозит, зажигаются красные габариты, и из кабины вываливается дальнобой, чуть не падая на колени. Он бежит к Соне, спотыкаясь и семеня, – получается комично, вприпрыжку. Та, скрутившись в баранку, скулит и воет. Водитель легковушки ругается матом: руки дрожат, самого колотит.

Мимо несутся машины, протяжно гудят – неизвестно кому.

– Обкурились вы, что ли, мать вашу! – кричит подбежавший дальнобой, тяжело отдуваясь. – Жованый крот! Сбил, да? Сбил?

– Да нет! Отдёрнул её! – мужик отчаянно жестикулирует. – Наркоманка она! По обочине шла!

– Ач… о-о-орт… – констатирует дальнобой картину отчаяния, открывшуюся перед глазами. Он шмыгает носом, чешет репу и опускается на землю рядом с Соней. Спрашивает: – Эй! Женщина! Вас как зовут-то? Идти можете?

Непослушными руками она одёргивает платье, всхлипывает:

– Мне д-д-домой н-н-надо.

– Так! А ну-ка пойдём, – дальнобой решительно поднимает её на ноги и, к явному облегчению мужика уводит к себе в машину.

Там будто из воздуха появляется термос и пачка мелкой, чернющей заварки. Сыпанув изрядную жменю последней в мятую алюминиевую кружку и ливанув журчащего кипятка, дальнобой ставит её на приступочек между сиденьями и жадно, с третьего раза закуривает. Кабину заполняет сизый дым.

– Чуть не сбил, – охает дальнобой. – Вот ведь незадача какая, – протягивает пачку Соне: – Будешь?

Та кивает головой: да, да. Он достаёт сигарету, даёт ей, подносит зажигалку, – пламя трепыхается вместе с рукой. Сочувственно смотрит на кровоточащие раны на лбу и щеках.

– Ишь, изодралась. Хорошо хоть глаза целы.

– Кошка, – сипит та. – Большая кошка.

– Угу, – поддакивает дальнобой. – Кошка… – и тут же вспоминает: – Я однажды груз из Китая гнал. Вторые сутки шёл, не спамши. Не заметил, как и уснул. Тоже зверюга из света фар как сиганёт на меня в лобовое – аж проснулся, а сам уже по обочине еду!.. – и он тычет пальцем на коробку, примастыренную у козырька: – Вон, вишь теперь – тахографы34. Всех обязали.

Соня затягивается сигаретой, и в голове дружным набатом вступают колокола. В полуоткрытые окна ветер выносит совместно накуренный дым. Дальнобой бросает в чай гранитные кубики рафинада, мешает обратной стороной вилки, протягивает кружку Соне:

– Держи.

И осторожно двигает к ней початый рулон полотенец. Она отрывает клочок, сморкается; другим промакивает коленки.

– Что мне с тобой делать-то? – дальнобой цокает языком, налегает на руль, сопит. – Вчера жену в больницу отвёз. Врачи говорят: рак. Сегодня вот ты. Сама-то, скажи, зачем?

Какое-то время они молчат.

– Мне домой надо, – подаёт голос Соня.

Водила смотрит вперёд:

– Там, если что, море.

– Мне, – отвечает Соня, – в другую сторону совсем. Я сейчас чай допью и пойду себе. Только чай допью. Ладно?

Дальнобой взмахивает рукой:

– Да пей сколько хочешь! Я бы довёз…

– Не, спасибо, – мотает головой она и шумно отхлёбывает терпкий, переслащённый чай.

Дальнобой дальше не спрашивает, молчит.

Соня отрывает ещё полотенец, приводит себя в порядок.

– У меня в школе друг был, – говорит она. – Шаманом звали. За одной партой сидели с ним. Его двоюродный дядя Аян автостопом кучу стран объездил. Шаман цитировал его много. Так что… Шершавенькой тебе… Ни гвоздя, как говорится, ни жезла.

– Шаман, говоришь… – водила принимает задумчивый вид. – Подвозил я тут одного бурята. Тоже Шаманом звали. Лицо – как блин. Зубы чёрные. Спереди нет одного.

– Что? – Соня вскрикивает от удивления. – Без зуба?