Ольга Орлова – "Берег" (страница 7)

Я стояла.

А значит, все было еще исправимо.

Только где-то глубоко, под гулом крови в висках, под болью в подбородке, под суетой аудитории и собственным стыдом, оставалось другое ощущение.

Шершавое.

Холодное.

Как будто вместе со мной из темноты вернулся чей-то взгляд.

И теперь смотрел изнутри. В ушах еще несколько секунд стоял шум моря — далекий, глухой, необъяснимый. Потом стих и он.

Глава 4. Сахар

До конца пары меня, конечно, не оставили.

В этом и была главная несправедливость любого публичного недомогания: ты еще жива, еще способна сидеть, говорить и даже язвить, а тебя уже начинают водить как хрустальную вазу, за которую все внезапно испугались. Будто ты не человек, а происшествие.

Я шла в сторону кафедральной лаборантской в сопровождении старосты и еще какой-то девочки с испуганным лицом, имени которой я не помнила. Девочка все время спрашивала:

— Точно не надо скорую?

— Нет.

— А может, давление?

— Нет.

— А ты раньше...

— Нет, — сказала я в третий раз и посмотрела так, что дальше девочка уже шла молча.

Подбородок ныл. Во рту был металлический привкус. Ноги стали неприятно легкими, как чужие. Но главное — прошло это дикое ощущение провала, когда мир расползается во все стороны и держится только на злости. Теперь осталось другое: ватная слабость, от которой хотелось отмыться.

В лаборантской пахло пылью, чайной заваркой и старой мебелью. У окна стоял электрический чайник. На подоконнике банка с сахаром и вазочка с зефиром, подсохшим по краям. Кто-то из преподавателей, видимо, держал это стратегическое счастье на случай долгих заседаний.

— Вот, — сказала староста. — Садись.

Я села не сразу. Сначала осторожно коснулась пальцами подбородка, потом подошла к зеркальцу, висевшему на стене между шкафом и аптечкой.

Ничего страшного. Чуть содрана кожа. Краснота. К вечеру, наверное, выступит синяк, но не смертельно.

Лицо в зеркале было бледным, даже серым каким-то, и под глазами залегли такие тени, что мать бы сказала: «На кого ты похожа? На тебя же люди смотрят».

Я отвернулась.

— Чай сделать? — спросила староста уже тише, почти с опаской.

— Я сама.

Я не любила, когда за мной начинали ухаживать. Особенно в таком состоянии. Уход всегда подразумевал, что ты сейчас хуже, слабее, ниже. Что кто-то видит твою неидеальность вблизи. Что она уже случилась и ее не спрячешь.

Я налила в кружку кипяток, бухнула туда пакетик чая, положила три ложки сахара и, подумав, добавила четвертую.

Староста смотрела молча, как на человека, которому внезапно разрешили быть странным.

— Зефир будешь? — спросила она наконец.

— Буду.

Я взяла сразу две штуки и откусила одну почти не чувствуя вкуса. Сладость ударила резко, вязко, неприятно. Но через несколько секунд внутри что-то как будто начало медленно возвращаться на место. Сердце, до этого бившееся нервно и мелко, стало стучать ровнее. В пальцах появилось ощущение тепла. Воздух перестал быть таким стеклянным.

Вот.

Ну, конечно.

Сахар.

Что и требовалось доказать.

Никакой трагедии. Никакого «организм не выдержал». Никакой чертовой слабости. Просто дура не поела нормально. Просто перегнула палку. Просто надо внимательнее следить за собой, а не устраивать цирк посреди аудитории.

Слово «цирк» неприятно кольнуло.

Я сделала большой глоток чая.

— Инна.

Голос был мужской.

Я даже не обернулась сразу, и так поняла, кто вошел.

Петр.

Конечно.

Кого еще здесь не хватало.

— Можно? — спросил он уже у дверей, будто это была не лаборантская после обморока, а палата интенсивной терапии.

— Нельзя, — сказала я.

Староста, предательски оживившись, тут же встала.

— Я пойду, — пробормотала она. — Если что, позовете.

И выскользнула в коридор, прихватив с собой вторую девочку.

Я подняла кружку обеими руками и уставилась в чай так, как будто именно там, на мокром дне, был написан какой-то важный ответ.

Петр подошел ближе. Поставил на стол мой термос, тот самый, который выпал.

— Держи, — сказал он.

— Спасибо. Мир спасен.

Он не ответил на колкость. Это раздражало больше всего.

Я отпила еще чаю. Потом еще.

Только не смотреть на него.

Только не видеть это его лицо, в котором сейчас наверняка смешались тревога, жалость и желание поговорить по-человечески, как будто я ему дала на это право.

— Ты меня слышала? — спросил он.

— К сожалению.

— Я не об этом. Там, в аудитории.

Я медленно подняла глаза.

— Петя, если ты сейчас скажешь что-то вроде «ты нас всех напугала», я тебя этим чайником ударю.

Он сел напротив, не спрашивая разрешения. Локти на стол не поставил, руки держал на коленях. Слишком аккуратный. Слишком собранный для человека, который всегда выглядел так, будто только что проснулся и еще не решил, в каком веке живет.

— Я не собирался этого говорить, — сказал он спокойно.