Ольга Орлова – "Берег" (страница 9)
И вот это «понял» было хуже любых оправданий.
Я стиснула зубы.
Мне вдруг захотелось сказать что-нибудь другое. Что он не обязан уходить. Что я просто злая, потому что мне стыдно. Что я сама не понимаю, почему меня так выворачивает от любой помощи.
Но вместо этого я проглотила сладкий комок, сделала глоток уже почти теплого чая и сказала:
— Прекрасно.
Петр встал.
— Ладно, — сказал он. — Если что, я рядом.
Я фыркнула, не поднимая глаз.
— Это угроза?
— Это констатация.
Он развернулся и вышел.
Дверь за ним закрылась почти бесшумно.
Я осталась одна.
Еще минуту я сидела неподвижно, глядя в чай, где на поверхности медленно кружилась тонкая пленка. Потом взяла кружку обеими руками и поднесла к губам.
Сладко.
Горячо.
Успокаивает.
Сердце уже почти не колотилось.
В теле разливалось вязкое, ленивое облегчение. Как будто кто-то изнутри осторожно разглаживал скомканную ткань. И это было так неожиданно хорошо, что я даже закрыла глаза на секунду.
Вот.
Все.
Ничего страшного не произошло.
Просто сахар.
Просто недоела.
Просто надо больше следить за режимом.
Я открыла глаза.
На столе у локтя лежал телефон. Экран мигнул. Сообщение от матери.
«Ты мне не звонишь. Надеюсь, ничего не случилось? Я же волнуюсь.»
Я посмотрела на эту фразу и усмехнулась одними губами.
Потом заблокировала экран, допила чай и встала.
В голове еще слегка шумело, но уже терпимо. Подбородок болел. В груди осталось мерзкое воспоминание о падении. И где-то совсем глубоко то, чего я не хотела касаться даже мыслью.
Те глаза.
Не человеческие.
Злые.
Смотревшие так, будто это не я упала, а меня наконец догнали.
Я резко взяла термос, папку, куртку и вышла в коридор.
Идти обратно в аудиторию не хотелось.
Но сидеть здесь было еще хуже.
Я шла быстро, как будто могла обогнать собственный стыд.
На повороте остановилась у окна, будто просто поправить папку. На стекле отразилось мое лицо — бледное, с жестким ртом и темными провалами под глазами.
Нормальное лицо.
Собранное.
Рабочее.
Я коснулась пальцем подбородка, поморщилась и тихо сказала своему отражению:
— Больше такого не будет.
Отражение ничего не ответило.
Но мне вдруг показалось, что если всмотреться в темную глубину стекла чуть дольше, то за своим лицом можно увидеть что-то еще.
Как будто кто-то смотрел оттуда тоже.
Я моргнула.
Только я сама.
Конечно.
Кто же еще.
Глава 5. Глаза
К обеду у меня разболелась голова.
Не сильно, не так, чтобы нельзя было читать или двигаться, просто тупо и равномерно ныло где-то за глазами, будто кто-то вкрутил под лоб тонкие горячие винты и теперь лениво подкручивал их каждые несколько минут. Подбородок от удара припух и стал чувствительным к любому прикосновению. Когда я умывалась в общежитской раковине, холодная вода на коже неприятно щипнула, и я машинально дернулась, будто меня застали за чем-то постыдным.
В коридоре общежития пахло вареной картошкой, мокрыми полотенцами и чужими духами. На кухне кто-то жарил лук, в соседней комнате смеялись над сериалом, в конце коридора хлопала дверца душевой, а у меня в голове все это складывалось в какой-то липкий, вязкий шум, от которого хотелось снять кожу и повесить ее на батарею сушиться.
Я бросила сумку на стул, села за стол и открыла конспект.
Там были схемы, термины, стрелки, детские диагнозы, все аккуратно подчеркнуто цветными ручками, как будто это писала не я же ночью между сменой и парой, а кто-то другой, спокойный, устойчивый, организованный. На полях синим было приписано: «сравнить с клиникой бронхиолита»
Я посмотрела на строчку и не поняла, что читаю.
Прочитала еще раз.
Потом еще.
Буквы расплывались. Не буквально — хуже. Они оставались черными и четкими, но мозг отказывался превращать их в смысл.
На столе лежал телефон.
Мать звонила еще дважды.
Петр написал один раз: