Ольга Орлова – "Берег" (страница 16)

Мать смотрела.

Не пристально. Хуже. Боком, как будто не следит, а просто замечает.

— Только не все сразу, — сказала она между делом, размешивая сахар. — Вечером тяжелое есть вредно. Особенно тебе. У тебя организм склонный.

Я замерла с куском во рту.

И все.

Аппетит исчез.

Не сразу, не красиво. Просто как будто внутри щелкнул замок, и все теплое, живое, голодное снова спряталось.

Я медленно положила оладью обратно на тарелку.

— Что, уже наелась? — спросила мать.

— Угу.

— Ну как хочешь. Потом не жалуйся, что сил нет.

Я сделала глоток чая.

Сладкий.

Горячий.

Густой от заварки.

На секунду стало легче.

Потом я подняла глаза и увидела в темном окне свое отражение: бледное лицо, прямые плечи, напряженный рот.

И на миг мне показалось, что за моим плечом в стекле мелькнуло что-то маленькое, тонкое, с темным, злым взглядом.

Я резко обернулась.

Никого.

Только занавешенное окно и кухня, в которой мать что-то говорила про соседку снизу, отец шуршал газетой в комнате, а чай остывал в кружке.

Я снова посмотрела в стекло.

Только свое отражение.

Конечно.

Но аппетита больше не было.

Вообще.

Глава 7. Пять килограммов

О том, что я набрала вес, я поняла не сразу.

Просто однажды утром, в начале апреля, я стояла перед зеркалом в общежитской комнате, натягивая джинсы, и вдруг поняла, что молния идет вверх как-то не так. С усилием. С паузой. С тем унизительным маленьким сопротивлением ткани, которое замечаешь не телом даже, а самолюбием.

Я замерла, держась за собачку.

Потом резко втянула живот и застегнула джинсы до конца.

Ну вот.

Значит, не показалось.

Я выпрямилась и посмотрела на себя в зеркало.

Все было, как всегда. Или почти, как всегда. Ноги те же. Талия на месте. Свитер сидит нормально. Лицо, может, чуть круглее или это от света. Или от недосыпа. Или просто кажется. У меня давно уже все казалось. Либо слишком большим, либо недостаточным, либо неправильным.

Я отошла на шаг.

Потом вернулась ближе.

Подняла свитер выше, рассматривая живот.

Нормальный живот.

Живой.

Не плоский, конечно, как на картинках у фитоняшек, у которых вся жизнь, видимо, состоит из освещения, пресса и ненависти к макаронам, но и не катастрофа.

И все равно внутри что-то неприятно сжалось.

Я резко опустила свитер, будто поймала себя за чем-то непристойным, и полезла под кровать за весами.

Весы были старые, белые, с желтоватыми следами времени по краям. Их когда-то оставила предыдущая соседка, и с тех пор я пользовалась ими редко, не потому что не интересовалась, а потому что не видела смысла измерять очевидное. Если с тобой все в порядке, это видно по жизни. По тому, как сидит одежда, как на тебя смотрят люди, как ты сама помещаешься в собственный день.

Но сейчас смысл был.

Я поставила весы на середину комнаты, выровняла их ногой, встала.

Цифры моргнули.

Замерли.

Я не поверила.

Сошла. Встала снова.

Те же цифры.

Плюс пять килограммов.

Пять.

Не один. Не полтора. Не «что-то ты отекла перед месячными, успокойся и иди жить». Пять полноценных, тяжелых, чужих килограммов, которые где-то уже были на мне, а я даже не заметила.

Я слезла с весов и присела на край кровати.

Соседка, Лера, еще спала, отвернувшись к стене и выбросив из-под одеяла одну голую пятку. За окном блекло серело утро. Из коридора уже тянуло кашей, духами и мокрой шваброй. Обычная жизнь общежития начиналась, как всегда, независимо от того, сколько весишь ты.

Пять килограммов.

Я повторила это про себя так, как повторяют диагноз.

Пять килограммов.

Вот почему джинсы. Вот почему лицо. Вот почему, может быть, Петр в последнее время смотрит чуть иначе. Вот почему на кафедре Марина Викторовна вчера сказала: «Ты как-то округлилась, Инна, весна тебя красит».

Тогда я только хмыкнула и ответила что-то про процветание на одной стипендии.

Теперь стало ясно.

Не процветание.

Распущенность.

Я встала и подошла к зеркалу снова.