Ольга Орлова – "Берег" (страница 15)

— Ты что, в обморок, что ли, грохнулась?

Это слово было сказано почти шепотом, но в нем уже было все: ужас, раздражение, скрытый стыд.

Я взялась за вторую штору.

— Ну да. Бывает.

Екатерина Александровна уставилась на меня так, будто я призналась в чем-то неприличном.

— И ты мне даже не сказала.

— А зачем?

— Как зачем? — Мать повысила голос совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы в комнате стало теснее. — Это нормально, по-твоему? Молодая здоровая девушка падает в обморок посреди учебы, а ей, оказывается, и сказать матери не о чем?

— Мам, не начинай.

— Я не начинаю. Я хочу понять, что у тебя с организмом. Ты же себя совершенно загнала. Я тебе сто раз говорила: нельзя так. Нельзя жить как лошадь ломовая. Ты же девочка.

Я тихо усмехнулась.

— Ну вот, теперь я еще и девочка.

— Не хами.

— А ты не делай вид, что тебе важно, как я себя чувствую. Тебе важно, чтобы я не падала в обморок на людях.

Мать побелела даже не лицом — губами.

Павел Петрович за креслом чуть шевельнулся, но не сказал ничего.

Екатерина Александровна расправила складку на шторе с такой аккуратностью, будто не хотела запачкать руки словами, которые вертелись на языке.

— Ты стала очень грубая, — сказала она наконец. — Очень. С тобой последнее время невозможно разговаривать. На любое нормальное беспокойство ты отвечаешь, как базарная торговка.

Я посмотрела на нее сверху вниз со стула.

— Я не базарная торговка, мам. Я просто устала.

Секунда тишины.

И в эту секунду можно было бы, наверное, что-то изменить. Если бы мать умела слышать такие фразы. Если бы я умела говорить их раньше, чем внутри все закипит. Если бы отец хотя бы раз в жизни не счел молчание достойной формой существования.

Но ничего не изменилось.

— Все устают, — сказала мать ровно. — Только не все позволяют себе устраивать спектакли.

Я медленно слезла со стула.

— Это был не спектакль.

— Надеюсь, — сказала мать. — Потому что позориться в твоем возрасте как-то уже поздновато.

И вот тут, на слове «позориться», что-то внутри меня надломилось — не в первый раз, а так, как надламывается старая кость, однажды сросшаяся неправильно и теперь задетая точным, почти нечаянным ударом. Я не ответила. Потому что вдруг перестала видеть перед собой эту комнату, эти шторы, этот карниз. Вместо них передо мной встало другое.

Мне было шесть лет.

Лето, выпускной в детском саду. Актовый зал, полный родителей, бабушек, дедушек, воспитательниц с влажными от гордости глазами. На сцену вывели группу — нарядных, причесанных, с цветами в руках. Я стояла в центре первого ряда. Меня выбрали — из всех девочек именно мне доверили читать стихотворение. Героиня дня, так назвала меня воспитательница, и дома мать повторяла это с гордостью, но и с предупреждением: «Ты должна выступить хорошо. Мы с папой так гордимся, что выбрали тебя. На тебя все будут смотреть».

Музыка, свет, голос ведущей. Я сделала шаг вперед — и вдруг запнулась о край ковра. Упала. Не красиво, не театрально, а глупо, боком, коленом прямо об острый угол ступеньки. Кожа лопнула мгновенно, кровь потекла по ноге, закапала на белые гольфы. В зале ахнули. Кто-то встал. Кто-то засмеялся — не зло, а от неожиданности. Воспитательница бросилась ко мне.

Но быстрее всех была мать.

Я не поняла, как она оказалась рядом. Только что сидела во втором ряду и вот уже закрывала меня собой от зала, заслоняла от чужих глаз, крепко сжимала плечо и шипела прямо в ухо, сквозь зубы, почти беззвучно, но так, что каждое слово впивалось под кожу:

— Немедленно убери слезы. Быстро. Испортишь лицо. Ты обязана закончить выступление. Не ной, я тебе сказала. Что люди скажут? Тебя камера записывает. Как я потом покажу это нашим родственникам? Мы с папой так гордились, что именно тебя выбрали. Сейчас я обработаю рану, и ты пойдешь и продолжишь выступление. Ты все поняла?

Я смотрела на свою разбитую коленку, на кровь, на гольфы, которые уже не отстирать, и молча кивала. Я не заплакала. Я дочитала стихотворение до конца — громко, четко, с выражением. Зал аплодировал. Мать потом говорила родственникам: «Видите, какая у меня дочь — упала, а выступила. Характер». И только коленка еще неделю ныла под повязкой, напоминая, что боль и стыд — это одно и то же.

Вот и все.

Вот и приехали.

Я почувствовала, как внутри у меня что-то сжалось — резко, до боли, как от судороги. Не удивление. Не обида даже. Скорее старая, давно знакомая злость, от которой сначала холодеют руки, а потом делается слишком тихо.

Я отвернулась и молча взялась за вторую штору.

Дальше мы работали почти без слов.

Ткань цеплялась за пальцы. Крючки не хотели входить в петли. Карниз был неудобный, руки уставали, спина ныла все сильнее. Мать снизу то поправляла складки, то говорила: «ровнее», «левее», «ты вообще видишь, что делаешь?», «не так резко», «ну что ж ты такая дерганая».

Я уже не отвечала.

Отец за все это время только один раз поднялся и сказал:

— Может, я помогу?

И мать тут же отрезала:

— Уже не надо. Мы сами.

Он постоял секунду в проходе, словно раздумывая, имеет ли смысл настаивать, потом кивнул и ушел обратно в свою комнату.

Я проводила его взглядом.

Вот так всегда.

Не плохо.

Не жестоко.

Просто никак.

Когда шторы наконец повисли, в комнате сразу стало темнее и как будто душнее. Екатерина Александровна отошла на шаг, прищурилась, оценила результат и кивнула:

— Ну вот. Если бы сразу нормально взялись, давно бы сделали.

Я спустилась со стула и почувствовала, как ноги на секунду отозвались ватной слабостью.

— Чай будешь? — спросила мать уже почти обычным голосом.

Вот эта способность переключаться поражала меня с детства. Как будто ничего не было. Ни уколов, ни злости, ни слова «позориться». Просто теперь другой раздел программы: чай.

— Буду, — сказала я.

Потому что сил спорить не осталось.

На кухне было тепло. На плите стояла кастрюля с тушеной капустой, рядом тарелка с оладьями, накрытыми полотенцем. Мать налила чай в большие белые кружки с золотой каймой, поставила на стол вазочку с вареньем и сахарницу.

— Ешь, — сказала она. — На тебя смотреть страшно.

Я села.

Передо мной поставили тарелку с оладьями.

Пахли они вкусно — маслом, яблоками, чем-то домашним и теплым. От этого запаха внутри вдруг поднялась такая голодная пустота, что на секунду потемнело в глазах.

Я взяла одну оладью. Потом вторую.