Ольга Орлова – Дань Кощею. Книга первая (страница 1)

Ольга Орлова

Дань Кощею. Книга первая

Пролог

Триста двенадцать.

Вчера было триста восемнадцать.

Я пересчитываю трижды, как обманутый купец. Триста двенадцать. В сокровищнице холодно, свеча садится, и в ряду у левой стены зияет прореха на шесть монет, как выбитый зуб.

Шесть монет. Я даже знаю какие: две гнутые с дыркой и четыре новые. Гнутые я помнил с прошлой зимы, как помнят нелюбимую родню.

На шесть монет не купишь доброй лошади.

— Значит, ехать, — говорю я вслух.

Некому возразить. В этом доме уже сто лет некому возразить, и я нахожу в этом много удобства и никакого удовольствия.

Вслух в пустом доме говорят дети и сумасшедшие. Я, разумеется, ни то и ни другое.

— Мне нужно золото.

Пустая порода. Я не покупаю ничего, кроме собственного завтра.

— Возьму людьми. Вернее.

Вот. Это прозвучало почти прилично. Почти как человек, который знает, чего хочет.

Я сажусь и пишу. Число, срок, печать.

Перо стоит над строкой дольше, чем нужно.

Потом я вписываю одно имя.

Своя рука, а смотрю на неё, как на чужую. Год назад, на дворе у Владислава, мне подали воду. Я взял чашу, поднял глаза — и девка не отвела своих. Все отводят. Двести лет все отводят.

Случайный выбор, говорю я себе. Младшая, лишняя, за неё не станут воевать. Расчёт.

Я посыпаю письмо песком и слушаю, как в доме тихо.

Свеча вверх, к чёрному зеркалу у стены. Привычка старше трёх сотен лет.

Меня в зеркале нет.

Из черноты на меня смотрит зелёный глаз с вертикальным зрачком.

— Спи, — говорю я ему. — Завтра летим.

Он не спит. Он никогда не спит.

Глава 1. Младшая

У Прошки нога горячая, как печной бок.

Я это знаю от двери, ещё не подойдя. Захожу в людскую за квасом — и встаю. В груди тесно и тяжело, будто мне на рёбра положили ладонь.

Прошка лежит на лавке. Восемь лет, серый, молчит.

— Покажи.

Показывает.

— Не болит.

Красная полоса ползёт от колена вверх. Ещё к вечеру дойдёт до бедра.

— Болит, — говорю я. — Я знаю.

Бабка Нежда ушла в дальнюю весь и до темноты не вернётся. Мать в объезде. Я иду за сундучком.

Мою руки в трёх водах. Калю иглу до синевы, держу на воздухе, пока не перестанет жечь.

— Больно будет. Один раз, коротко. Хочешь — кричи.

— А ты правда княжна?

— Правда.

— Княжны не режут.

— Эта режет.

— Выгонят из людской.

— Закричу громче тебя. Выгонят обоих.

Он думает. Кивает.

Режу.

Он не кричит — сипит сквозь зубы, и сип проходит меня насквозь, под ребро. Я держу. Ромашка, толчёный подорожник, чистая холстина. Отвар таволги от жара.

Краснота отступает на два пальца.

— Княжна. У тебя ж дела.

Дела.

За окном людской, через двор, в тереме — отцовская горница. Закрытая с утра. Оттуда идёт низкий гул, тот самый, который в нашем доме значит: перекраивают межу.

Меня туда не звали ни разу.

Матери можно. Мать входит когда хочет и дважды на моей памяти повернула весь совет — раз словом, раз кочергой.

— Нет у меня дел, Прош. Лежи.

В саду я сижу в развилке старой яблони с бабкиным травником.

Яблоня старше меня втрое и держит меня, как держат внучку: ворчливо, но крепко. Снизу пахнет падалицей и тёплой пылью, сверху — ничем, одним светом. В травнике на каждой второй странице бабкиной рукой приписано «а лучше не надо», и я больше всего люблю именно эти страницы.

В середине книги нарисован змей, свёрнутый в кольцо, с подписью «ящер великий, по-иному дракон». Ящер похож на разжиревшего карася. Я знаю, что где-то за лесом драконы настоящие, и жалею рисовальщика: не видел, а взялся.

— Опять на дереве, — говорит мать снизу. — Двадцать лет девке.

— Тут светлее.

— Тут падать выше.

— Я держусь.

— Яблоня тоже так думала про сук, на котором ты сидишь.

Она поднимает руку. Я слезаю. Мать не просит дважды.

Она поворачивает мою ладонь к закату, видит бурое пятно на большом пальце, нюхает.

— Таволга. Кого резала?

— Прошку. Нагноилось.