Ольга Олейник – Огуречный бизнес разведенки (страница 5)

— А где вы с папой живете?

Не могут же они и в самом деле жить в моем доме?

— Там! — девочка неопределенно машет рукой.

Ну, уже хорошо, что не тут.

— Меня Сашей зовут, — говорю я. — А тебя как?

— Ксюша, — она с умилительной серьезностью протягивает мне руку, и я ее пожимаю.

У нее темные волосы и голубые глаза. Одета в светлую футболку и джинсовый сарафанчик. Загорелые ноги искусаны комарами и поцарапаны в нескольких местах. И футболку не мешало бы постирать.

— А мама твоя где?

— А мамы у меня нету, — сокрушенно вздыхает девочка.

Глажу ее по голове, хотя об отсутствии мамы она сообщает без слёз в глазах. А вот мне уже хочется плакать. Я тоже лишилась матери в раннем детстве и слишком хорошо понимаю, что значит расти без материнской ласки.

Теперь ее грязная футболка кажется уже такой мелочью, на которую не стоит и внимания обращать.

— Может быть, ты кушать хочешь? — спрашиваю я.

А когда она кивает, я беру ее за руку. Закрываю дом, и мы идем к соседке. Надеюсь, Августа Геннадьевна не будет против еще одного рта за столом. И она, по крайней мере, сможет рассказать мне, откуда эта Ксюша взялась.

— Августа Геннадьевна, а я не одна! — с порога говорю я.

В соседском доме пахнет пирогами. Не покупными, а своими, из печи. И в избе не просто тепло, а даже жарко.

— Ну, мойте руки, садитесь за стол! — командует хозяйка.

Умывальник у дверей. Старинный, в который воду нужно ковшиком заливать. Я такие только в кино видела.

И я не сразу понимаю, как он работает. А Ксюша, кажется, понимает, но дотянуться до него не может, и мне приходится ее приподнять.

Она снизу вверх поддевает ладошкой металлический стержень, и из открывшегося отверстия льется вода. Принцип действия понятен. Спустя минуту то же самое проделываю и я.

На столе уже стоят тарелки с супом. Вообще-то уже ужин, а суп я привыкла есть на обед. Но, кроме меня, кажется, тут никого это не удивляет.

Да и суп сам по себе оказывается отменным — густым, наваристым, и мясо просто тает во рту. Я никогда не ела такого даже в ресторане.

А потом мы пьем чай с шанежками. Вообще-то мучным я стараюсь не злоупотреблять, но тут не могу удержаться и ем аж две штуки.

— Ешьте-ешьте, — одобрительно кивает хозяйка. — Я завтра еще сковородников напеку.

Я чувствую себя так, как, наверно, чувствовала бы, окажись я в сказке. Находясь в трехстах километрах от города, я будто попала в другой мир. И в этом мире мои привычные знания и навыки вдруг оказываются бесполезными. А то, что мне нужно знать тут, я вовсе не знаю.

— Спасибо, Августа Геннадьевна, всё было очень вкусно! — благодарю я и оставляю чашку в сторонку, потому что хозяйка норовит налить мне еще чаю.

— Да что ты меня так величаешь-то? — удивляется она. — Зови просто — тетей Гутей.

Это звучит так мило, что я не могу не улыбнуться. А со мной за компанию улыбается и Ксюша. И улыбка у нее прям до ушей. А в ушах, между прочим, серьги-гвоздики.

— Тетя Гутя, — я всё же спотыкаюсь на этом обращении, — а почему Ксюша сказала, что мой дом — это их с папой дом?

Сама девочка увлеченно макает кусочек шаньги в блюдце с черничным вареньем, и ей пока явно не до нас.

— Ох, да, они же жили в нем несколько месяцев! Когда только-только приехали в деревню. Их дом еще только строился, жить им было негде. Вот я и позвонила твоему отцу, спросила, не пустит ли он к себе постояльцев. Когда дом пустой стоит, разве же это хорошо? Ветшает всё, рушится. Мы присматриваем, конечно, но дому нужна душа. Человек в нём быть должен. А Данила и печь подправил, и крышу перекрыл, и забор новый поставил.

— Значит, это его рук дело? — хмыкаю я.

— Его, его! — кивает Августа Геннадьевна. — Он на все руки мастер.

Мне хочется спросить и про маму девочки, но в присутствии Ксюши делать этого точно не стоит. Хоть она и маленькая, но наверняка уже многое понимает.

— А их дом далеко отсюда? Нельзя же отпускать ее одну.

Августа Геннадьевна смотрит на меня с удивлением. Но не возражает.

— Сходи, проводи, конечно! Дом у них новый на другом конце деревни. Весь голубой такой — как небо. Не ошибешься.

Беру Ксюшу за руку, и мы идем по улице вдоль разноцветных заборов. И каждый, кого мы встречаем на пути, с нами здоровается. Для меня это странно. Но я помню, что папа говорил, что тут так принято. Поэтому я вежливо отвечаю.

Я чувствую на себе любопытные взгляды — из-за заборов, из окон. И меня уже начинает это раздражать. Кажется, чтобы прийти в себя и успокоиться, я выбрала совсем не то место.

— Хочешь шоколадку? — спрашиваю я, нащупав в кармане батончик.

Ксюша кивает, и я разворачиваю лакомство и вручаю ей. Она с удовольствием впивается в него зубами. Понятно, что тут же измазывает и руки, и щеки. Ну, ничего, дома отмоется. Хорошо бы ее «заботливый» папаша уже вернулся с работы. А иначе мне придется вести ее назад.

Голубой дом виден издалека. Он тут, похоже, самый новый. Надо сказать, красивый. Голубой и синий — мои любимые цвета.

Но не успеваю я разглядеть его хорошенько, как слышу сердитое:

— Ксюха, немедленно выбрось эту гадость! А вы тоже хороши! Ей нельзя шоколад! У нее аллергия!

Глава 8

Что? Это мне?

Вздрагиваю, оборачиваюсь на голос и вижу в паре шагов от нас мужчину лет тридцати или тридцати пяти. Русые волосы. Некое подобие бороды — надо сказать, ему идет. Глаза прищурены так, что трудно разглядеть их цвет. Высокий, крепкий.

Когда мой взгляд упирается в его могучий торс, едва прикрытый белой майкой, я чувствую, что краснею. Этакий Рембо, оказавшийся в российской глубинке.

— Папочка!

Ксюша несется к нему, спотыкается и едва не падает. Но он вовремя подставляет руки и подхватывает ее. Подхватывает легко, как пушинку, и подбрасывает ее вверх. Она визжит от восторга.

А когда ставит ее на землю, то забирает остаток шоколадки из ее руки и безжалостно выбрасывает его в траву. И теперь уже смотрит на меня. А взгляд не просто уверенный, а какой-то оскорбительно-снисходительный.

Да как он смеет меня в чём-то упрекать? Вообще-то Ксюша — это его сфера ответственности! И если он не хочет, чтобы она ела что-то сладкое, то должен за этим следить. А не отпускать ребенка одного гулять по деревне. Даже если в этой деревне обычно бывает спокойно.

— Я так понимаю, это вместо «спасибо»? — хмыкаю я.

— Спасибо? — переспрашивает он. — А за что именно я должен сказать вам спасибо, не подскажете? За то, что у моей дочери завтра будет сыпь по всему телу?

Я едва не задыхаюсь от его наглости. Вот и делай людям добро.

Самое правильное в этой ситуации просто развернуться и уйти. Наши дома, к счастью, в разных концах деревни, и мы вряд ли будем часто встречаться.

Но раз уж он позволил себе меня упрекать, то и я молчать не собираюсь.

— Хотя бы за то, что я привела вашего ребенка домой. А еще за то, что накормила ее ужином, — вообще-то ужин на самом деле был не мой, но об этом я предпочитаю умолчать. В конце концов, если бы я не привела Ксюшу к тете Гуте, то она бы до сих пор была голодной.

— Ну, что же, давайте по пунктам! — ухмыляется мужчина. — Привели домой? Ну, спасибо, конечно, но моя дочь и сама знает прекрасно знает дорогу. Она у меня почти взрослая и очень самостоятельная.

Нет, ну каков! Сказать «самостоятельная» про пятилетнего ребенка! Нажаловаться на него в полицию? Или в опеку? Или куда там жалуются, когда родителям на детей наплевать? Даже собака на самовыгуле — это плохо, а тут маленький ребенок!

— Я даже кашу умею валить! — с гордостью сообщает Ксюша.

— Она еще слишком мала, чтобы гулять одной! — возражаю я.

— Я взлослая! — перебивает она с возмущением.

— Во-вторых — мы достаточно хорошо обеспечены, чтобы ужинать у чужих людей. А поскольку у Ксении на некоторые продукты аллергия, то я прошу вас впредь моего ребенка не кормить.

Да пошел он! Я вообще больше к его ребенку не подойду!

Я как раз собираюсь развернуться на сто восемьдесят градусов, когда Ксюша говорит: