Ольга Махтей – Беседка для Парижа (страница 6)
Бумага была шершавой, дешёвой, но то, что было на ней изображено, стоило дороже всего этого ресторана. Это был идеальный, академический архитектурный эскиз — восьмиугольная беседка, лёгкая и воздушная. Детализация захватывала дух: резные перила, сложная геометрия крыши, крошечные пометки бисерным почерком: «Кедр. Угол 45 градусов. Обработать олифой дважды». А в нижнем углу, в строгой рамочке, стояла надпись: «Для наших утренних чаепитий... Проект утверждён. Октябрь 1978».
Сорок семь лет назад.
Старик сидел здесь полчаса назад. Он пил дешёвое игристое, смотрел на пустой стул и с абсолютной серьёзностью проектировал беседку для жены, которой нет, в году, который давно прошёл. Он не вспоминал. Он работал. Он продолжал строить их общее будущее, застряв во временной петле.
— Хлам, — выдохнул Лукас, пытаясь стряхнуть наваждение.
Он скомкал салфетку, бумага жалобно хрустнула, и Лукас разжал пальцы над мусорным ведром, собираясь отправить туда этот бумажный призрак.
— Не стоит.
Широкая, мозолистая ладонь перехватила салфетку в полёте. Сеньор Альварес возник рядом неслышно, как большая кошка. Он аккуратно расправил бумажный комок на гладкой поверхности полированной стойки, разглаживая морщины на чертеже большим пальцем.
— Зачем вам это, сеньор? — лениво спросил Лукас, опираясь локтем о стойку и чувствуя усталость во всём теле. — Старик живёт в своих галлюцинациях. Строит замки из воздуха.
— Из воздуха? — Альварес поднял глаза. — Ты смотришь на линии, Лукас. А я вижу судьбу.
Хозяин ресторана достал очки из кармана фартука, водрузил их на нос и склонился над рисунком.
— Ты говоришь, что хочешь уехать, потому что здесь, в Росарио, нет настоящих историй. Что всё здесь — пыль, скука и провинциальное болото.
— А разве я не прав? — Лукас обвёл взглядом пустой зал, где в углах скапливались тени. — О чём здесь писать? О Хавьере и его новой машине? О ценах на говядину?
Альварес покачал головой. Он постучал ногтем по дате на салфетке: 1978.
— Ты журналист, Лукас. По крайней мере, так написано в твоём дипломе, которым ты так гордишься. Но у тебя нет главного — терпения смотреть глубже. Ты видишь старика в нелепом пальто, от которого пахнет нафталином. А я вижу человека, который когда-то спроектировал половину набережной, по которой ты бегал в детстве. А потом он замуровал себя заживо.
Лукас фыркнул, но в его голосе проскользнуло сомнение. Слово «замуровал» резануло слух.
— Замуровал?
Вместо ответа Альварес размашисто написал адрес на обратной стороне чека: «Район Arroyito. Улица Juan B. Justo».
— Поезжай. Ты собирался лежать под вентилятором и жалеть себя, но лучше просто посмотри на этот дом. — Он подвинул чек к Лукасу. — Если после этого ты скажешь, что это «скука», я сам куплю тебе билет до Мадрида. Но если у тебя есть хоть капля чутья, ты поймёшь, что твоя главная статья лежит не в Европе, а на окраине твоего родного города.
Он развернулся и ушёл на кухню, оставив парня наедине с тишиной, уязвлённым самолюбием и смятой салфеткой.
Лукас взял чек. «Arroyito», старый рабочий район у реки. Он сунул чек и салфетку в карман брюк. На секунду ему показалось, что салфетка жжёт бедро. Странное, иррациональное чувство. Словно он положил в карман не бумажку, а горячий уголь.
Он вышел на задний двор ресторана, к мусорным бакам. Воздух здесь был тяжёлым, предгрозовым. Небо затянуло свинцовыми тучами, скрывшими звёзды. Где-то далеко, над рекой, беззвучно сверкнула молния.
Лукас закурил.
«Проект утверждён. Октябрь 1978».
Он вспомнил свои планы на Мадрид. Квартира? Сниму что-нибудь. Работа? Найду на месте. Друзья? Заведу новых. Вся его жизнь была наброском, черновиком, написанным невидимыми чернилами. Он был готов всё стереть и начать заново. А этот старик полвека строил воздушные замки для призрака, с точностью до миллиметра, рассчитывая углы наклона крыши. Первая тяжёлая капля дождя упала на руку, Лукас вздрогнул, выбросил недокуренную сигарету и потрогал карман. Салфетка была там.
— Ладно, — прошептал он в темноту. — Посмотрим на твой замок, архитектор.
Глава 7. Чертежи на песке
Росарио, февраль 1975 года
Лето в тот год было таким щедрым на солнце, что казалось, будто сама природа пытается компенсировать сгущающийся мрак в газетах. Февральское солнце плавило асфальт, и он становился таким мягким, что каблуки девушек оставляли на нём глубокие следы. Воздух, пропитанный влажностью с реки, был настолько густым и плотным, что становилось тяжело дышать. В такие дни город замирал: к полудню жалюзи опускались, улицы вымирали, и единственным спасением становилась Парана.
Компания расположилась на берегу реки, в «дикой» части набережной, где ивы склоняли свои плакучие ветви к самой воде, пряча влюблённых и бунтарей от посторонних глаз. Это было их место — маленький зелёный карман вдали от городского шума, но достаточно близко, чтобы слышать низкие, протяжные гудки барж, идущих вниз по течению к Буэнос-Айресу. Здесь от реки всегда тянуло тиной и йодом, а в воздухе стоял сладкий, маслянистый дым asado.
Матео лежал на траве, закинув руки за голову. Сквозь листву ивы пробивались солнечные зайчики, рисуя на его лице подвижные узоры. Он закрыл глаза, но не от солнца, а от переполнявшего его покоя. Рядом с ним, подогнув под себя ноги, сидела Элена. На ней было лёгкое светлое платье, и она пахла речной водой и тем особенным, тёплым запахом, который бывает только у кожи, нагретой солнцем.
Она читала вслух Борхеса: «…Любовь — это чувствовать, что тебя коснулась судьба …». Матео не вслушивался в слова. Он слушал музыку её голоса — чуть хрипловатого, низкого, обволакивающего, как мёд. Ему казалось, что до встречи с ней он жил в чёрно-белом немом кино, и только сейчас кто-то включил звук и цвет.
— Ты засыпаешь, arquitecto, — Элена легонько коснулась его щеки травинкой, прерывая чтение.
— Я не сплю, — улыбнулся Матео, не открывая глаз. — Я запоминаю.
— Что именно?
— Этот момент. Запах реки. Твой голос. Вонь от сигарет Чеко.
— Эй! — раздался возмущённый крик со стороны костра. — Это не вонь, это аромат свободы, друг мой! И вообще, кто, если не я, накормит вас лучшим асадо в провинции Санта-Фе?
Чеко, друг детства Матео, был его полной противоположностью: невысокий, коренастый, с вечно всклокоченной чёрной шевелюрой и глазами, в которых горел неугасимый огонь беспокойства. Он не мог сидеть на месте. Он танцевал вокруг самодельного мангала, яростно ворочая куски мяса на решётке, и одновременно спорил с хрипящим радиоприёмником.
— Слышали? — кричал он, размахивая щипцами как дирижёрской палочкой. — Они снова подняли цены на бензин! Но ничего, хорошее вино исправляет любые ошибки правительства.
— Оставь их в покое, Чеко, — раздался спокойный, но твёрдый голос.
София, старшая сестра Элены, сидела на складном стульчике чуть поодаль, в самой густой тени. Она держала на коленях деревянную доску и нарезала помидоры с такой решительностью, словно это были головы политических врагов. София была старше Элены всего на пять лет, но выглядела гораздо взрослее. Между её бровей залегла вечная морщинка тревоги, будто она всё время ждала беды. Она была якорем, который удерживал их маленькую лодку на земле, пока Элена и Матео витали в облаках.
— Они влюблены, Софи! — Чеко подмигнул ей, откупоривая бутылку красного вина. Пробка вылетела с весёлым хлопком. — Влюблённым не нужно мясо, они питаются святым духом и поцелуями. Хотя, глядя на Матео, я бы сказал, что ему не помешает стейк с кровью. Ты слишком тощий, брат. Тебя ветром сдует с твоих строительных лесов.
Матео наконец сел и потянулся, хрустнув суставами.
— Зато я умею слушать, в отличие от некоторых ораторов.
— Слушать — это опасно, — Чеко вдруг стал серьёзным, его лицо на секунду потемнело. — Сейчас такое время, Матео, когда нужно говорить. Громко. Иначе нас всех заткнут.
Элена вдруг закашлялась. Сначала тихо, потом сильнее. Звук был сухим, каркающим, страшным на фоне идиллического пейзажа. Она прижала белый платок к губам, её плечи напряглись и судорожно вздрагивали.
Смех мгновенно исчез. Мир замер. София бросила нож, она оказалась рядом с сестрой быстрее, чем кто-либо успел моргнуть.
— Воды, — скомандовала она, и в её голосе зазвенела сталь генерала на поле боя. — Матео, дай ей воды. Быстро! Дыши, Элена. Медленно. Вдох... выдох....
Матео растерянно протянул фляжку, чувствуя, как ледяной страх сжимает его собственные лёгкие. Он видел, как стремительно побледнела Элена, как вокруг её губ легла синеватая тень, делая лицо похожим на маску.
Это был «секрет», о котором София предупредила его шёпотом ещё месяц назад, схватив за локоть в коридоре: «У неё слабое сердце, Матео. Врождённый порок. Любое волнение, любая сильная нагрузка... Ты должен беречь её как хрустальную вазу. Если ты разобьёшь её — я тебя убью».
Элена сделала глоток. Ещё один. Её тонкие пальцы, сжимавшие фляжку, побелели. Краска медленно, неохотно начала возвращаться к щекам. Она опустила платок и виновато улыбнулась, глядя на испуганные лица друзей.
— Ну вот, испортила вечеринку, — прошептала она, и голос её дрожал. — Софи, перестань смотреть на меня как на умирающую. Просто поперхнулась дымом.
— Ты не поперхнулась, — жёстко сказала София. Она поправила плед на плечах сестры, хотя жара стояла невыносимая. — Тебе нельзя сидеть на солнцепёке. И эти твои танцы вчера... Я говорила тебе.