Ольга Махтей – Беседка для Парижа (страница 7)

— Я в порядке, — Элена мягко перехватила руку сестры, останавливая поток упрёков. Но посмотрела она на Матео.

В её огромных тёмных глазах была немая просьба: не пугайся. Не уходи. Не делай из меня инвалида. Люби меня живую. Матео понял. Он выдохнул, прогоняя страх, и придвинулся ближе. Обнял её за плечи, чувствуя сквозь тонкую ткань платья, какая она хрупкая.

— Мясо горит, Чеко, — спокойно сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и буднично. — Если ты испортишь асадо, я расскажу всем, что ты тайком слушаешь американскую попсу вместо патриотических маршей.

Напряжение спало. Чеко с нарочитым, театральным ужасом бросился к решётке, спасая ужин. София ещё минуту сверлила Элену тяжёлым взглядом, проверяя, действительно ли опасность миновала, но потом вернулась к салату. Хотя руки её всё ещё мелко подрагивали, когда она брала помидоры.

Вечер опустился на реку синим туманом. Воздух наполнился запахом дыма, жареного мяса и ночной свежести. Они ели сочное асадо, пачкая пальцы, пили терпкое вино из пластиковых стаканчиков и говорили обо всём на свете, кроме политики и болезней. Чеко рассказывал неприличные анекдоты про министров, София жаловалась на цены на рынке, а Матео держал руку Элены в своей и боялся отпустить даже на секунду.

Когда совсем стемнело, и на другом берегу, в провинции Энтре-Риос, зажглись редкие огни, Элена положила голову ему на плечо.

— О чём ты думаешь? — спросила она тихо, глядя на тёмную воду, несущуюся мимо.

— Я думаю о доме, — сказал Матео. — Не о квартире, которую я снимаю. О настоящем доме. Нашем доме.

Элена подняла голову, заглядывая ему в лицо.

— Какой он?

— С большими окнами, — Матео говорил и сам видел этот дом. — Чтобы ты могла видеть сад, даже не вставая с кресла. Там будет тихо. И там будет беседка.

— Беседка? — Элена улыбнулась уголками губ.

— Да. Увитая виноградом. Белая. Чтобы там была тень, и мы могли пить чай по утрам, и София не ворчала, что тебе вредно солнце. Я посажу там жасмин, чтобы пахло так же, как сейчас.

Элена засмеялась, тихо и счастливо.

— Это хорошая мечта, Матео.

— Это не мечта, — он сжал её тонкие пальцы, чувствуя каждую косточку. — Это план. Я уже внёс залог. Я нашёл старый дом в Arroyito. Настоящую развалюху, Эль. Окна заколочены, штукатурка осыпается, внутри, наверное, живут привидения. Но стены… стены крепкие, довоенные. Кирпич звенит, как колокол. Мы вычистим оттуда тлен, покрасим стены в белый, и это будет наша крепость. Где ничего плохого с нами не случится.

Со стороны костра донёсся голос Чеко. Он уже изрядно выпил и теперь, размахивая полупустым стаканом, провозгласил тост, обращаясь к звёздам:

— За будущее! Пусть оно будет таким, каким мы его построим своими руками, а не таким, какое нам навязывают эти ублюдки в погонах!

— За будущее, — эхом отозвалась Элена.

Матео чокнулся с ней пластиковым стаканчиком.

— За дом, — прошептал он.

В тот момент, под стрекот цикад и пьянящий запах жасмина, им казалось, что у них в запасе целая вечность. Только София не пила. Она сидела в темноте, глядя на огонь, и в её глазах отражались не звёзды, а угли костра, похожие на догорающие руины.

Глава 8. Танго цвета хакаранды

Росарио, октябрь 1975 года

Октябрь 1975-го сошёл с ума. Он обрушился на Росарио фиолетовым штормом цветения хакаранды, затопив улицы лепестками, которые хрустели под ногами и пахли сладкой, пьянящей истомой. В воздухе смешались запахи влажной реки, горячего асфальта и дыма от сотен parrillas, жаровен, разбросанных по всему городу.

Свадьбу праздновали в саду клуба «Регатас», на самом берегу Параны. Это было то настоящее аргентинское застолье, которое начинается в полдень и грозит перетечь в завтрак следующего дня. Длинные столы, сдвинутые в один бесконечный ряд под раскидистыми деревьями, ломились от изобилия. Огромные блюда с empanadas — золотистыми, сочными пирожками, из которых при укусе брызгал горячий бульон; горы chorizo и кровяной колбасы morcilla; и, конечно, король стола — asado a la estaca. Целые туши ягнят, распятые на крестах вокруг открытого огня, томились там часами, пока мясо не начинало само отставать от костей, пропитываясь дымком кебрачо.

Матео сидел во главе стола, ослабив узел галстука, и чувствовал себя пьяным, хотя едва пригубил вино. Он был пьян Эленой. Она сидела рядом, ослепительная в своей белизне на фоне буйной зелени сада. В её тёмных кудрях запутались фиолетовые лепестки, упавшие с деревьев, и это казалось лучшим украшением, чем любые бриллианты. Она смеялась, запрокинув голову, и её смех перекрывал звон посуды, крики детей и гулкий стук ножей о тарелки.

— Ешь, тощий, — Роберто, сидевший справа, подложил Матео огромный кусок сочной говядины. — Тебе нужны силы. Женатый человек должен быть крепким, как фундамент.

Жена Роберто, Лусия, красивая той особенной, светящейся красотой женщины на шестом месяце беременности, ласково шлёпнула мужа по руке:

— Оставь его в покое, Роберто. Видишь, он питается любовью.

— Любовь — это прекрасно, mi amor, — подмигнул Роберто, наливая себе рубиновый мальбек, который медленно стекал по стенкам бокала. — Но хороший стейк делает любовь гораздо устойчивее.

Где-то на другом конце стола гремел Чеко. Он был стихией. Его пиджак давно висел на спинке стула, рукава рубашки были закатаны до локтей, открывая жилистые руки, а верхние пуговицы расстёгнуты. Он был взъерошен, громок и казался воплощением хаоса. Он перескакивал от одной группы гостей к другой, подливая вино, целуя тётушек, споря с дядей Элены о футболе — «Ньюэллс» или «Сентраль»? — и размахивая куском хлеба.

— Внимание! Atención! — заорал Чеко. Он схватил бокал и вскочил на стул, качнулся, но устоял, сияя улыбкой.

— Я хочу выпить за архитектуру! Потому что только Великий Архитектор там, наверху, — он ткнул пальцем в синее небо, — мог спроектировать женщину с такими идеальными пропорциями и несущими конструкциями, как наша Элена! И только такой везучий сукин сын, как Матео, мог выиграть тендер на этот проект!

Гости взорвались хохотом, свистом и аплодисментами. Кто-то застучал вилками по бокалам. Элена закрыла лицо руками, краснея, но плечи её тряслись от смеха.

— Слезь немедленно, ты сломаешь шею! — крикнула София.

Она сидела рядом с сестрой, прямая, строгая, в тёмно-синем платье, застёгнутом на все пуговицы. Она была оплотом порядка в этом море веселья. Её волосы были убраны в высокую причёску, из которой не выбивался ни один волосок. София следила за всем: чтобы у гостей был лёд, чтобы детям не наливали вино, чтобы солнце не напекло голову Элене.

Чеко спрыгнул со стула, но не сел. Он подмигнул музыкантам на маленькой деревянной эстраде. Старый бандонеонист, похожий на мудрую черепаху, кивнул и растянул меха своего инструмента.

Воздух взорвался звуком. Это было танго. «La Yumba» Освальдо Пульезе. Резкое, мощное, бьющее прямо в солнечное сплетение. Бам-бам-бам. Ритм, от которого сердце начинает стучать в горле.

Чеко направился к Софии. И вдруг произошло превращение.

За шаг до неё, взъерошенный хулиган с расстёгнутым воротом исчез. Чеко выпрямился, его движения стали плавными, кошачьими. Он не схватил её за руку, как ожидали многие. Он остановился напротив, поймал её взгляд и сделал cabeceo — едва заметный кивок, приглашение, в котором было больше уважения, чем в сотне поклонов.

— Позвольте, mi General? — тихо произнёс он. Его голос стал низким, бархатным.

— Нет, Чеко, я не… — начала было София, вжимаясь в стул.

Но он уже протянул руку — ладонью вверх, ожидая. В этом жесте была галантность старой школы, которая никак не вязалась с его растрёпанным видом. Он смотрел на неё серьёзно, без тени насмешки.

— Танго не спрашивает, хочешь ли ты, Софи. Оно случается. Идём.

София посмотрела на его руку, потом на его лицо. И медленно, словно под гипнозом, вложила свои пальцы в его ладонь.

Чеко вывел её на дощатый настил. Он обнял её — и это был тот самый abrazo, объятие, в котором нет зазора для воздуха, но есть бесконечное уважение к партнёрше. Его правая рука легла на её спину уверенно и бережно.

Они начали двигаться.

Чеко вёл виртуозно. Его ноги чертили по полу сложные узоры, он делал резкие паузы, замирая на долю секунды, и София замирала вместе с ним. Она вдруг почувствовала, как её тело вспоминает язык, который она, казалось, давно забыла. Её строгость растворилась. Шпильки, державшие причёску, не выдержали резкого поворота головы, и тяжёлая волна тёмных волос рассыпалась по плечам. София не стала их поправлять. Она откинула голову назад, и её глаза, обычно тревожные, вспыхнули тёмным огнём. Она отвечала на каждое движение Чеко, её нога обвивала его ногу в дерзком gancho, подол платья взлетал, открывая колени.

Это был диалог. Спор. Страсть. Чеко, с его расстёгнутой рубашкой и горящими глазами, был огнём, а София, с распущенными волосами и пылающими щеками, стала ветром, раздувающим этот огонь.

— Боже мой… — прошептала Элена, сжимая руку мужа. — Матео, посмотри на неё! Софи… она живая!

Матео смотрел заворожённо.

— Она великолепна, — сказал он. — Но мы не можем позволить им забрать всё внимание.

Он встал, оправил пиджак и протянул руку Элене:

— Сеньора Видаль, окажите мне честь?

Элена вложила свою руку в его. Они вышли на танцпол.