Ольга Махтей – Беседка для Парижа (страница 5)
— Расслабься, старик, — Чеко, стоявший рядом, лениво опирался локтем о бетонное ограждение.
Чеко, в отличие от Матео, на дресс-код плевал. На нём были широченные брюки-клёш, которые полоскались на ветру, как паруса, и цветастая рубашка с расстёгнутым воротом. Он щурился от яркого солнца, которое заливало набережную жидким золотом, и выглядел так, словно только что выиграл в лотерею.
— Это «La Capital», Чеко, — ответил Матео. — О нас будет читать весь город. Заказчики, мэрия... Мы должны выглядеть как профессионалы, а не как хиппи, сбежавшие с Вудстока.
— Мы должны выглядеть как будущее, — отмахнулся Чеко, доставая сигарету. — А будущее — это свобода, брат. Скучные дядьки в серых костюмах уже построили этот город, и посмотри на него — он скучный. Мы добавим сюда жизни.
— Чеко прав, но Матео прав тоже, — раздался спокойный, уверенный голос справа.
Роберто Салинас стоял чуть поодаль, небрежно прислонившись бедром к капоту своего новенького белого «Peugeot 504». Он был воплощением элегантности, к которой Матео только стремился. Идеально подогнанный тёмно-синий пиджак, белоснежная рубашка и дорогие солнцезащитные очки-авиаторы, скрывающие взгляд. Роберто не нервничал. Он знал, что выглядит превосходно. Он достал носовой платок и стёр невидимую пылинку с крыла автомобиля.
— Имидж — это валюта, Чеко, — сказал Роберто, улыбаясь уголком рта. — Сначала ты продаёшь себя, потом ты продаёшь свои чертежи. Главное — уверенность. Посмотри на мою машину. Она говорит за меня больше, чем любой диплом.
Матео вздохнул. Он всегда немного завидовал Роберто — его умению носить дорогие вещи так, будто он в них родился, его спокойствию, его деньгам.
В этот момент к ним подошла Элена. В тот день она была ослепительна. Лёгкое светлое платье в мелкий горошек облегало её фигуру, юбка развевалась вокруг ног при каждом порыве ветра. Она держала в руках две порции мороженого в вафельных рожках — ванильное для себя и лимонное для Матео.
— Фотограф идёт, — сказала она, кивнув в сторону парка. — Такой смешной, похож на моржа. И с ним журналист, у которого блокнот толще, чем Библия.
Фотограф, грузный мужчина по прозвищу «Эль Турко», действительно напоминал моржа. Он тяжело дышал, таща на шее два огромных фотоаппарата, а его жилетка с множеством карманов была набита плёнками и объективами. Он вытирал потный лоб клетчатым платком и выглядел недовольным всем миром.
— Так, молодёжь, — прохрипел он вместо приветствия. — Свет уходит. У меня ещё три съёмки: открытие школы и какая-то выставка кошек. Давайте быстро. Где встанем?
— Здесь, — Матео указал на парапет. — Чтобы за спиной была река и порт. Это символизирует связь города с водой...
— Символизирует, — передразнил Турко, подкручивая колёсико настройки на своей камере. — Главное, чтобы солнце в объектив не било. Вставайте.
Они выстроились. Матео принял позу, которую репетировал перед зеркалом: серьёзный взгляд вдаль, рука на перилах, подбородок чуть приподнят. Поза великого зодчего, думающего о судьбах урбанистики. Чеко встал слева от него, но сразу испортил всю торжественность, сунув руки в карманы и ссутулившись с весёлой ухмылкой. Роберто остался справа, у машины, скрестив руки на груди.
— Девушка, а вы чего стоите в стороне? — гаркнул фотограф, глядя на Элену, которая доедала мороженое в тени платана.
— Я? Я просто невеста, — улыбнулась она. — Группа поддержки.
— В кадр! — скомандовал Турко. — Мне нужно пятно света. А то эти трое в своих пиджаках выглядят как мафиози на сходке. Вставай посередине. Живее!
Элена подошла, смеясь, вытирая липкие от мороженого пальцы салфеткой.
— Матео, он меня заставил, — шепнула она, вставая между мужчинами.
— Это даже лучше, — вдруг сказал журналист, тощий парень в очках, который до этого молча что-то строчил в блокноте. — «Архитекторы и их муза». Романтично. Читателям понравится.
Матео, забыв про свою «позу мыслителя», обнял Элену за талию. Он притянул её к себе, чувствуя тепло её тела сквозь тонкую ткань платья.
— Так, внимание! — крикнул фотограф, припадая к фотоаппарату. — Не моргать! Смотрим в объектив, думаем о гонорарах! Эй, ты, в очках, сними их, глаз не видно!
— Очки остаются, — спокойно ответил Роберто, даже не шелохнувшись. — Это часть стиля.
Фотограф только хмыкнул, но спорить не стал.
И тут налетел ветер. Сильный, дерзкий порыв с реки. Он ударил им в лица, разметал тщательно уложенные волосы Матео, превратив его причёску в хаос. Подхватил длинные кудри Элены и бросил их ей на лицо. Юбка её платья взметнулась, обнажив колени.
Матео попытался пригладить волосы, но Элена расхохоталась. Она смеялась громко, запрокинув голову, пытаясь убрать волосы с лица, и этот смех был таким заразительным, что Матео перестал хмуриться. Он посмотрел на неё с такой нежностью, что журналист перестал писать.
Чеко, увидев это, не остался в стороне. Он выбросил руку вверх, показывая пальцами знак «V» — победа, мир, свобода — и широко, во все тридцать два зуба, улыбнулся ветру и солнцу.
— ¡Dale, Turco! Давай, Турок! — крикнул он. — Снимай, пока нас не сдуло в Уругвай!
Только Роберто не изменил позы. Он стоял, опираясь на капот, и ветер лишь слегка шевелил полы его пиджака. Сквозь тёмные стёкла очков он смотрел на друзей с лёгкой, снисходительной улыбкой взрослого, наблюдающего за игрой детей. Он был единственным, кто крепко стоял на ногах, пока остальных уносило вихрем эмоций.
— Стоять! — рявкнул фотограф. — Вот так! Ничего не трогать! Это оно!
Щёлк.
В эту долю секунды камера навсегда запечатлела свет на полоске целлулоида. Она запечатлела их живыми. Она запечатлела Матео, который забыл, что нужно быть серьёзным, и просто любил. Она запечатлела Элену, сияющую, с растрёпанными волосами, похожую на саму свободу. Она запечатлела Чеко, беспечного бунтаря, который верил, что мир — это большая шутка. И она запечатлела Роберто, холодного и безупречного, который уже тогда смотрел на мир через фильтр дорогих очков, зная, что выживает тот, кто контролирует ситуацию.
— Есть, — буркнул фотограф, закрывая объектив. — Хороший кадр. Живой. В воскресенье ищите себя на третьей полосе.
Напряжение спало. Матео выдохнул.
— Ну как? — спросил он тревожно. — Я не моргнул? Галстук не перекосило?
— Ты был прекрасен, брат, — Чеко хлопнул его по спине. — Ты выглядел как человек, который только что придумал пирамиду Хеопса. Идёмте жрать. Я голоден как собака.
— Куда? — спросила Элена, поправляя причёску.
— В «Sorocabana», конечно, — ответил Чеко. — Хочу carlitos с двойным сыром и ведро кофе.
— Я пас, — Роберто достал ключи от машины, подбросил брелок в воздухе. — У меня встреча с подрядчиком в «Jockey Club». Там подают отличные стейки, а не сэндвичи. Могу подбросить вас до центра, если пообещаете не испачкать обивку мороженым.
— Мы прогуляемся, Роберто, — улыбнулась Элена. — Погода слишком хорошая, чтобы сидеть в машине.
— Как знаете, — Роберто пожал плечами, сел за руль, и мотор «Пежо» тихо заурчал. — До завтра.
Он уехал, оставив за собой лёгкий запах дорогого бензина. А трое оставшихся пошли по набережной прочь от реки, в сторону центра. Три молодые фигуры, залитые солнцем. Ветер дул им в спину, подгоняя вперёд. Вокруг гудел Росарио — живой, громкий, пахнущий жизнью. Мимо проезжали «Фиаты», продавцы газет выкрикивали заголовки о футболе, а не о политике.
Они шли, перебрасываясь шутками, толкая друг друга плечами, занимая собой весь тротуар, уверенные, что эта улица, этот город и этот ветер принадлежат им.
Глава 6. Салфетка
Росарио, январь 2025 года
Неделя проползла, оставляя за собой череду одинаковых серых дней. Лукас выполнял свою работу механически, как заведённый механизм. Его тело знало хореографию бара наизусть: сполоснуть шейкер, протереть стойку, улыбнуться клиенту той пластиковой вымученной улыбкой, от которой к вечеру сводило скулы. Но мысли его были далеко. Они были в терминале аэропорта Барахас, в прохладном, кондиционированном воздухе другой жизни.
В кармане фартука вибрировал телефон. Лукас знал, что там: очередное вежливое, стандартное письмо из редакции в Мадриде: «Уважаемый сеньор, ваше портфолио показалось нам интересным, но в данный момент мы не ищем новых авторов…».
Обычно после такого его накрывало глухое отчаяние. Но сегодня было иначе.
Лукас коснулся левого запястья. Пальцы скользнули по прохладной стали «Rolex Submariner». Часы сидели плотно, их тяжесть была ощутимой и приятной — как рукопожатие отца. Это прикосновение успокаивало, возвращало почву под ногами. «У тебя есть тыл, — подумал он. — Ты Кастильо». Он вспомнил деда Уго — человека, который, по рассказам отца, никогда не сдавался и держал удар. Эта мысль придавала сил.
— Лукас, четвёртый столик, — голос сеньора Альвареса вырвал его из оцепенения.
Старик Матео ушёл полчаса назад. Он оставил после себя пустоту, запах нафталина и недопитую бутылку Espumante, которая теперь тёплой, выдохшейся жижей стояла на подносе.
Лукас подошёл к столику у окна. Солнце отбрасывало на скатерть длинные, кривые тени. Обычно он сметал мусор в ведро не глядя, брезгливо морщась, но сегодня что-то заставило его замереть.
На столе, придавленная пустой вазочкой из-под конфет — шоколад исчез, видимо, старик забрал его с собой в карманах пальто — лежала бумажная салфетка. Лукас потянулся за ней, уже занеся руку, чтобы скомкать. Но свет упал на рисунок. Лукас замер — сначала он подумал, что ему показалось. Он взял салфетку в руки, поднёс её ближе к глазам, щурясь в полумраке.