Ольга Махтей – Беседка для Парижа (страница 3)

— Я, пожалуй, пойду. Здесь становится душно.

Он полез в карман льняных брюк, достал купюру и бросил её на стойку.

— Не забудь про пятницу, Лукас. Мясо, вино, девчонки с журфака. Тебе нужно проветрить голову, серьезно. Если будешь сидеть здесь и смотреть на этих призраков, ты закончишь как он.

Габо хлопнул Лукаса по плечу и быстро направился к выходу.

Лукас подошел к столику, рывком схватил поднос и поспешил к мойке. Он выплеснул вино в раковину, стараясь побыстрее смыть следы чужого безумия. Вода унесла вино, но неприятное чувство тревоги осталось. Казалось, старик забыл за столиком что-то тяжелое, настоящее, от чего так просто не отмахнуться.

Глава 3. Наследие

Росарио, январь 2025 года

Родительский дом в районе Фишертон встретил его тишиной. Это была не сонная тишина библиотеки, а плотная, герметичная тишина дорогого отеля, где звуки гасят толстые ковры и массивные двери. Здесь, за высокой кирпичной оградой и живой изгородью из лавра, Росарио переставал быть собой: исчезала липкая речная жара, стихал треск мопедов. Внутри к прохладе кондиционера добавлялись запахи полироли для красного дерева и запечённого мяса.

Воскресный обед был ритуалом, который запрещалось пропускать.

Клаудия, мать Лукаса, сидела с прямой спиной. Тёмные волосы собраны в низкий узел, платье цвета морской волны, легкий макияж. Напротив неё расположился Хавьер. В свои тридцать два старший брат был улучшенной, современной версией отца: поло от «Ralph Lauren», ключи от новой «Audi» на комоде, уверенные движения рук. Он резал стейк аккуратно, без лишних усилий, и поглядывал на брата с лёгкой, ленивой усмешкой.

— Слышал, у вас в «Гильермо» опять проблемы с вывеской? — спросил Хавьер, не поднимая глаз от тарелки. — Я проезжал мимо. Краска облезла так, что букв не разобрать. Как ты там работаешь, Лукас? Это же не ресторан, а склеп.

— Мне нравится, — ответил Лукас, гоняя по тарелке помидор черри. — Там… спокойно.

— Спокойно? — Хавьер хмыкнул, отправляя в рот кусок мяса. — Там пахнет неудачниками и дешевым вином, брат. Тебе двадцать шесть. Я в твоём возрасте уже закрыл свое первое дело в арбитраже. А ты носишь кофе старикам, которые забывают оставить чаевые.

Рикардо Кастильо, сидевший во главе стола, отложил приборы.

— Достаточно, Хавьер, — сказал он ровным голосом. Это было не заступничество, а просто управление беседой, как на рабочем совещании. — Лукас ищет свой путь. Правда, поиски затянулись.

Отец посмотрел на младшего сына. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, словно он проверял отчёт, в котором не сходится баланс.

— Я говорил на днях с сеньором Мартинесом из «La Capital». У них освободилось место в отделе городской хроники. Это не передовицы, конечно, но для начала достойно. Я позвоню ему завтра.

— Не надо звонить Мартинесу, — Лукас сжал вилку. — Я не хочу работать по звонку. Я хочу сам.

— «Сам», — эхом повторил Хавьер и коротко рассмеялся. — Ты уже пробовал «сам», Лукас. И где ты? За барной стойкой вытираешь пятна. Прими помощь, не будь идиотом. Фамилия Кастильо — это ключ. Зачем ломиться в открытую дверь?

— Хавьер, пожалуйста, — тихо произнесла Клаудия. — Мальчик имеет право на выбор. У него хороший слог, я читала его эссе. В нём есть… чувствительность.

Рикардо медленно повернул голову к жене.

— Чувствительность хороша для поэтов, Клаудия. А в жизни нужна твёрдость. Твой «чувствительный» сын скоро забудет, как держать ручку, таская ящики с вином. Посмотри на Хавьера. Он понимает, как устроен мир.

Хавьер самодовольно улыбнулся и подмигнул матери.

Лукас положил приборы. Аппетит пропал, хотя стейк был приготовлен идеально — Мария, их домработница, готовила лучше любого дорогого ресторана. Лукас любил этот дом. Он любил запах старого дерева, любил солнечные пятна на паркете, где играл в детстве. Но сейчас эта столовая давила на него.

Терпеть очередную лекцию о «правильном пути» сил не было.

— Спасибо, было очень вкусно, — Лукас отодвинул стул, ножки глухо проскрежетала по паркету. — Но мне пора.

Он встал, оправил рубашку. Ему не хотелось уходить из прохлады в пекло улицы, но сидеть здесь было невыносимо.

— Пора? — Рикардо даже не повернул головы, продолжая аккуратно отрезать кусочек мяса. — Мы ещё не закончили обед, Лукас. Десерт не подавали.

— Я не хочу десерт, папа. И я не хочу снова слушать сравнения с Хавьером, — Лукас старался говорить спокойно, но голос всё же дрогнул. — У меня смена через час. Сеньор Альварес просил помочь с инвентаризацией.

— Инвентаризация, — фыркнул Хавьер, лениво покачивая бокал с вином. — Слышал, папа? Наш мальчик теперь считает бутылки дешёвого виски. Очень ответственная миссия. Нельзя заставлять бутылки ждать.

— Хавьер, — предостерегающе произнесла Клаудия.

Лукас сжал кулаки. Ему хотелось ответить, хотелось защитить свой выбор, но он знал: это бесполезно. В этом доме аргументы имели вес только если они были подкреплены банковским счетом.

— Всем спасибо. Я пойду.

Он сделал шаг к двери.

— Сядь.

Голос отца прозвучал негромко, но так властно, что Лукас замер. Это был тон, которым Рикардо Кастильо отдавал распоряжения в фирме. Тон, не допускающий возражений.

— Папа, я правда опаздываю…

— Сядь, я сказал.

Рикардо вытер губы салфеткой, бросил её на стол и повернулся к сыну.

— Твой Альварес подождет пять минут. Ты приходишь в этот дом, ешь мою еду, пользуешься комфортом, но не можешь уделить мне десять минут времени? Ты ведёшь себя не как мужчина, а как ребёнок, убегающий от разговора.

Лукас застыл. Он ненавидел, когда отец был прав. Он действительно сбегал.

Он вздохнул, чувствуя, как его маленький бунт разбивается о спокойную уверенность отца, и медленно вернулся на место.

— Хорошо, — глухо сказал он, садясь на край стула. — Пять минут. Но не надо больше лекций про карьеру.

— Это не лекция.

Рикардо встал и подошел к стене, обшитой деревянными панелями. За одной из них скрывался сейф. Он набрал комбинацию, послышался сухой механический щелчок, и тяжёлая дверца открылась. Отец вернулся к столу, держа в руках небольшую коробочку, обтянутую тёмно-синим бархатом.

В комнате стало тихо. Хавьер перестал ухмыляться и с интересом подался вперёд.

— Встань, Лукас.

Лукас снова поднялся, чувствуя себя глупо: сел-встал, как марионетка.

— Твоему деду исполнилось бы восемьдесят на этой неделе, — голос Рикардо стал торжественным. — Он оставил это для тебя. Сказал передать, когда ты будешь готов. Я не уверен, что ты готов, но… Хавьеру достались запонки и кортик. А это — твоё.

Отец открыл бархатную коробочку.

Внутри, на белой шёлковой подушечке, лежал «Rolex Submariner» семидесятых годов — тяжёлый стальной корпус, чёрный циферблат, массивный браслет. Лукас помнил их. Перед глазами вспыхнула картинка из детства: дедушка Уго, огромный, пахнущий трубочным табаком и сандалом. Он сажает маленького Лукаса к себе на колени. «Время — это порядок, Лукас. Тик-так. Всему своё время». Те тёплые, большие руки, которые казались самыми безопасными на свете.

— Дай руку. Левую, — неожиданно мягко сказал Рикардо.

Лукас протянул руку.

Рикардо бережно достал часы и застегнул их на запястье сына. Щёлкнула застёжка.

— Носи их, — сказал отец, глядя Лукасу прямо в глаза. — Это часы твоего деда, он носил их в самые трудные времена. Он не снимал их даже на службе. Пусть они напоминают тебе о дисциплине. И о том, кто ты есть.

Хавьер присвистнул.

— Ого. Раритет. Не потеряй их в своём кабаке, братишка. Такие вещи требуют… соответствия.

— Лукас, посмотри, как красиво, — мягко сказала мать с улыбкой. — Это настоящая реликвия.

Лукас опустил взгляд на свою руку.

Часы были тяжёлыми. Но это была приятная, правильная тяжесть. Словно на запястье легла надёжная мужская ладонь, которая поддерживает и направляет. Стальной браслет плотно обхватил запястье, его прохладные звенья быстро согрелись от тепла руки, и Лукас почувствовал странное, забытое чувство уверенности. Ему вдруг показалось, что он стал весомее, значительнее. С этими часами он больше не был просто официантом-неудачником. Он был внуком Уго Кастильо. У него был тыл.

— Gracias, папа, — пробормотал Лукас. Ему вдруг стало трудно глотать. — Я буду беречь их.

Он провёл пальцем по холодному стеклу циферблата. В этом предмете была сила. Уверенность, которой ему так не хватало в его одинокой, неустроенной жизни. Может быть, отец прав? Может, и правда, стоит перестать воевать с ветряными мельницами и принять помощь?

— Не подведи его память, — Рикардо положил руку сыну на плечо. — А теперь иди. И подумай над моими словами про газету. Гордость хороша, когда у тебя есть фундамент. А у тебя его пока нет.

— И побрейся, — бросил вдогонку Хавьер, снова принимаясь за стейк. — Выглядишь как хиппи.

Лукас вышел из дома в оглушающее пекло улицы. Жара мгновенно облепила его, воздух снова стал густым и влажным, но теперь это не раздражало.