Ольга Махтей – Беседка для Парижа (страница 2)

— Я не могу, — Лукас поставил перед другом запотевший стакан. — Я работаю. И коплю на Мадрид.

— Копишь? — Габо поперхнулся смешком, чуть не расплескав свой эспрессо. — Брось, Лукас. Ты же Кастильо. Твой старик может купить тебе этот Мадрид вместе с аэропортом. Зачем ты ломаешь комедию с подносами?

— Если он платит — он решает, — с раздражением буркнул Лукас, протирая и без того сухую поверхность стойки. — Я это уже проходил.

— Опять ты за своё, — Габо закатил глаза и картинно вздохнул. — Ты бросил юрфак за год до диплома, устроил скандал, теперь работаешь официантом. Это просто поза, Лукас. Ты ведешь себя, как подросток — назло отцу.

— Это не поза. На юрфаке я был просто «сыном Рикардо». Будущим партнером фирмы, хочу я того или нет. Меня там даже по имени не называли, только по фамилии. — Лукас с громким стуком выбил кофейную гущу в мусорный бак. — Я ушел в журналистику, чтобы делать что-то своё. И в Мадрид я поеду на свои. Чтобы не пришлось потом слушать, как много он в меня вложил.

— Ты сбегаешь, Лукас, — Габо покачал головой. — Просто сбегаешь. Думаешь, в Европе воздух другой? Там тоже надо пахать. Только там ты будешь никем, а здесь ты... ну, ты Кастильо.

— Вот именно, — процедил Лукас сквозь зубы. — Здесь я только Кастильо.

В такую жару сиеста в Росарио не заканчивается по часам, она тянется до самых сумерек, но ровно в шесть, нарушая этот покой, звякнул колокольчик — робко, тихо, словно извиняясь за беспокойство.

Лукас напрягся всем телом, чувствуя, как внутри сжимается пружина. Он знал этот звук. Он знал, кто это.

— Опять он, — прошипел Лукас себе под нос. — La puta madre, только не сегодня.

В ресторан вошел старик.

Для «Гильермо» в этом не было ничего необычного. Это место давно стало своеобразным заповедником стариков. По утрам здесь, как черепахи на солнце, дремали доньи с перманентной укладкой, обсуждая невесток и цены на лекарства. Вечерами мужчины, похожие на высушенных кузнечиков, хрипло спорили о футболе, вспоминая матчи полувековой давности так ярко, будто свисток судьи прозвучал вчера.

Но этот старик, Матео, был другим.

Он вошел, тяжело опираясь на палку с потертой рукоятью. На нем было плотное шерстяное пальто песочного цвета — добротное, но безнадежно устаревшее, из тех времен, когда одежду шили на века. И, главное, оно было совершенно неуместным, безумным в эту тридцатиградусную влажную жару. Любой другой уже упал бы от теплового удара. Но Матео, казалось, не чувствовал температуры. Или же тот холод, который заставлял его кутаться в шерсть, шел у него изнутри, из самой души, которую не могло согреть аргентинское солнце.

В зале повисла тяжелая, неуютная тишина. Завсегдатаи знали ритуал. Донья Сесилия у окна перестала помешивать ложечкой остывший чай и нервно поправила шаль. Сеньор Гонсало, застывший с газетой, опустил глаза. Они не смотрели на него прямо — отводили взгляды, прятали глаза в чашках, делая вид, что заняты едой.

Лукас видел это: смесь жалости, брезгливости и суеверного страха. Никто не хочет смотреть на чужое безумие слишком долго, боясь, что оно заразно.

— Это жутко, — прошептал Лукас, не в силах оторвать взгляд от шаркающей фигуры. — Это просто ненормально. Он ходячий мертвец, Габо. Он пахнет нафталином и смертью.

— Будь вежлив, Лукас. Сегодня воскресенье.

Голос прозвучал низко и веско. Сеньор Альварес, владелец «Гильермо», оторвался от гроссбуха. Он сидел в своем углу, похожий на старого, мудрого моржа, повидавшего много штормов. Он поправил очки и строго посмотрел на Лукаса поверх стекол.

— Я всегда вежлив, — огрызнулся парень, с раздражением затягивая узел фартука. — Просто это… жутко. Это ненормально, сеньор.

Он схватил блокнот и вышел из-за стойки, чувствуя спиной насмешливый и одновременно испуганный взгляд Габо.

Матео уже добрался до своего места. Столик номер четыре. Единственный у окна, откуда открывался вид на улицу и кусок бледного неба.

— Добрый вечер, сеньор, — Лукас подошел к столику, доставая блокнот, хотя в этом не было никакой нужды — сценарий этой пьесы был написан задолго до его рождения, и реплики не менялись десятилетиями.

Старик медленно поднял глаза. Они были выцветшими, водянистыми, цвета застиранной джинсовой ткани. В них не было того безумия, которого Лукас подспудно ожидал и боялся. В них была странная, пугающая ясность.

— Сегодня воскресенье… — тихо произнес Матео, голос у него был сухой и ломкий.

— Да, сеньор. Воскресенье.

— Она любит игристое, Espumante. И шоколад. Тот, с орехами.

Лукас кивнул, стараясь не смотреть на пустой стул напротив старика, на идеально накрахмаленную салфетку, которую никто не испачкает, на приборы, которые останутся чистыми.

— Сию минуту, синьор.

Отойдя к бару, Лукас почувствовал, как по спине, прямо между лопаток, пробежал холодок, несмотря на липкую духоту.

— Loco, — прошептал Габо, когда Лукас вернулся к стойке. В его голосе исчезла бравада. — Полный псих. Он заказывает для невидимки?

— Он говорит о ней так, будто она сейчас выйдет из туалета, поправляя прическу, — бросил Лукас, с остервенением дергая дверцу холодильника.

— Не твое дело, мальчик.

Сеньор Альварес возник рядом неслышно, как большая тень. Он положил тяжелую руку на плечо Лукаса, прерывая поток жалоб.

— Просто налей. И положи лучшие конфеты. Я вычту из его счета как «скидку постоянного клиента».

— Почему вы с ним возитесь? — Лукас с хлопком открыл бутылку дешевого игристого, и легкий дымок вырвался из горлышка. — У него денег кот наплакал, пальто изъедено молью. Какой с него прок?

Альварес посмотрел на старика долгим взглядом, в котором сквозила печаль.

— Потому что он платит валютой, которой у тебя нет, Лукас. Верностью. Неси.

Лукас фыркнул, но спорить не стал, просто вернулся к столику.

И тут началось представление.

Старик, кряхтя, поднялся. Вдруг, словно сбросив лет двадцать, он выпрямил спину. Движения стали плавными, грациозными. Он обошел стол и галантно отодвинул пустой стул, склонив голову в почтительном поклоне.

— Прошу тебя, любимая, — прошептал он.

Лукас застыл с подносом. Габо за стойкой перестал пить кофе и открыл рот, забыв закрыть его. Даже его броня цинизма дала трещину перед лицом этой абсолютной, невозможной веры.

Матео улыбался пустому стулу. Улыбался пустоте так нежно, так интимно, как Лукас никогда не улыбался ни одной из своих многочисленных подружек. В этой улыбке была тайна, доступная только двоим.

Матео вернулся на свое место. Он начал говорить. Он жестикулировал, его узловатые руки порхали над скатертью, он смеялся беззвучным смехом, кивая невидимой собеседнице.

— Ваш заказ, — голос Лукаса прозвучал слишком громко, грубо разрывая эту хрупкую паутину.

Он разлил Espumante. Два бокала. Золотистые пузырьки устремились вверх, к поверхности, чтобы там лопнуть и исчезнуть.

— Спасибо, сынок, — Матео даже не взглянул на него. Его взгляд был намертво прикован к пустому месту напротив. — Элена говорит, у тебя грустные глаза. Тебе стоит влюбиться.

Лукас вздрогнул, словно получил пощечину. Он хотел огрызнуться, крикнуть, что никакой Элены здесь нет, что это шизофрения, что старику место в лечебнице, а не в ресторане, но слова застряли в горле колючим комом. Он поставил вазочку с конфетами и быстро вернулся за стойку, в свое безопасное убежище, к Габо, к кофемашине, к реальности.

Старик поднял бокал, чокнулся с воздухом и пригубил вино.

Второй бокал стоял нетронутым, играя бликами солнца.

Лукас достал телефон. Экран вспыхнул холодным голубым светом, слишком ярким в этом янтарном полумраке. Приложение с авиабилетами. «Мадрид. В один конец». Ему нужно было убраться из этой страны, из этого города, где люди живут прошлым, где призраки сидят за столами и пьют вино, а живые обслуживают мертвых.

Солнце уже коснулось крыш, заливая ресторан багряным светом, в котором пыль казалась золотой пыльцой, а лица посетителей — масками.

Матео за столиком номер четыре вдруг сгорбился. Спектакль окончился. Солнце садилось, и магия развеялась. Он снова стал просто стариком в нелепом пальто. Он сделал движение рукой, будто поправляя шаль на чьих-то плечах — бережно, невесомо, — и тяжело поднялся. Оставив на столе несколько смятых купюр, он надел шляпу и побрел к выходу. Дверной колокольчик звякнул, выпуская его в душные сумерки улицы.

— До следующего воскресенья, — прошептал сеньор Альварес, протирая очки краем фартука.

Лукас посмотрел на стол. В бокале напротив пустого стула умирали последние пузырьки игристого.

Его вдруг накрыло глухое, липкое раздражение. Не на старика — на самого себя. Почему эта дурацкая фраза про «грустные глаза» так его задела? Какое право имеет этот выживший из ума старик лезть к нему в душу со своими фантазиями? Лукас снова разблокировал телефон. Мадрид. Билет в один конец. Новая жизнь, где нет ни пыльного Росарио, ни сумасшедших стариков, ни памяти.

Он занес палец над кнопкой «Бронировать», но почему-то заколебался. В тишине ресторана ему почудилось, что кто-то смотрит ему в спину. Он резко обернулся — никого. Только пустой стул у окна.

— Che, брат… это уже перебор, — приглушенно, без привычной бравады прозвучал голос Габо.

Он крутил в руках пустую чашку из-под эспрессо, косясь на спину старика за окном. Габриэль, который еще пять минут назад был королем жизни, теперь выглядел растерянным.