Ольга Лозицкая – Абхазский серпантин (страница 9)

Принять сплетню, как истинное утверждение и нести её дальше или забыть об этой информации? Но куда нести? Готовить мать Доктора, прошедшую Великую Отечественную Войну к страшному известию или переждать пару дней?

Решив, что с подобными вестями торопиться не следует, я направилась домой. Первый стакан водки, выпитый залпом, не принёс ожидаемого результата. Я была трезвой, как стёклышко. Второй стакан тоже пошёл, как вода. Стоит ли переводить продукт, если он не приносит желаемого эффекта? Что называется, не забрало.

Два дня прошли в тягостном ожидании. Ни о какой работе не могло быть и речи, разве что сотрудники дружно отбывали рабочие часы, бестолково слоняясь по опустевшим коридорам санатория.

Долгожданный звонок раздался к вечеру следующего дня. К счастью, семья Доктора не пострадала. А из головы не выходили четыре человека, чья жизнь оборвалась так трагично и нелепо.

А в эти дни по городу носились машины со снятыми крышками багажников, потому что перевозимый груз был негабаритный. В багажниках, весело смеясь от беззаконного и безнаказанного разгула, сидели вооруженные до зубов бандиты.

Подобная картина была не нова.

Два дня назад, весёлая компания проводила досуг в ущелье. Ещё утром город жил обычной, размеренной жизнью. Ярко светило солнце. На пляжах нежились отдыхающие, регулярно сновали машины и рейсовые автобусы. Ничего не предвещало беды.

Выйдя из ущелья, нашим глазам предстала несколько иная картина. Час прошёл в томительном ожидании автобуса. Ни одной машины за это время не появилось в поле зрения. Не было ни таксистов, ни частников, желающих подзаработать. На улице не было даже случайных прохожих. Оставалось недоумевать, что же могло произойти такого, отчего вымер весь город? Не пели птицы, и замершая вдруг природа, своим тягостным безмолвием наполняла душу тревогой.

Оставалось одно – идти пешком. Путь был неблизкий, километров пять. Впрочем, по большому счёту, это не много. Но когда путь пролегает через безмолвный город, создаётся впечатление, что находишься в потустороннем мире, где всё привычное кажется искажённым и тоскливым.

Первое, что мы увидели, мчащуюся на большой скорости машину со снятыми дверцами, битком набитую людьми. Машина напоминала дикобраза, потому что из неё подобием иголок торчали то ли палки, то ли ружья.

Оставалось недоумённо пожать плечами и прибавить шагу.

Дома нас встретили гробовым молчанием, и отец, бледный, как сама хозяйка преисподней, выдавил из себя страшное слово:

– Война.

Конечно, не было вины отца в том, что кто-то по каким-то причинам решил развязать кровавую бойню. У каждого своя правда. Но на память невольно пришли слова отца, когда он, наблюдая за шалостями детей, беззлобно твердил:

– Избаловали вас, паразиты. Второй Сталинград нужен, чтобы почувствовали.

Вот уж поистине, дошли слова до Бога. Нет, война началась вовсе не потому, что пожилому, но не старому ещё человеку, хотелось пожелать своим избалованным детям лихой годины. Это пророчество началось гораздо раньше. Даже в Великой Книге всех времён и народов, говорится, о том, что " сын на отца, брат на брата".

Кажется, такое уже было. Причём, по меркам истории совсем недавно, году, эдак, в семнадцатом. История сделала небольшой виток и вновь завела свою шарманку. И если в семнадцатом году была одна большая бойня, то в конце двадцатого века возникали небольшие мелкоочаговые заморочки. Перечислять немного: Карабах, Приднестровье, теперь дошла очередь и до Грузии. Впрочем, Чечня тоже не осталась в стороне. Одним словом, в конце столетия Смерть решила позабавиться и подкорректировать чёрные списки. К ней присоединился и сам Сатана решил воспользоваться моментом и посмотреть сколько падших душ прибавится в его чертогах. Подозреваю, что таковых было немало.

Смешалось всё – сон и явь, ночь и день. Время то неумолимо неслось на полной скорости, то, замирая, останавливалось.

Одно дело – Карабах. Это далеко и лично ни к тебе, ни к твоим переживаниям не относится. Да, можно посетовать на несправедливость, подумать над двумя правдами братских азербайджанского и армянского народов, но всё это проходит вскользь, поверхностно. Потому что одно дело слышать выстрелы за надёжной ширмой кинескопа, другое дело, когда пули противно посвистывают у тебя над ухом.

Мы помним про красных комиссаров и белых офицерах. Здесь нового ничего не было придумано, разве что в городе появились "повязочники". Единственное различие – белые повязки на головах грузинских военных, а позже появились повязки зелёные – именно в этом и состояло различие между двумя противоборствующими сторонами. Без повязок и не разберёшь, кто есть кто. Да и как тут понять, когда большинство браков смешанные и грузины прекрасно владеют абхазским языком, а абхазы – грузинским.

Сарафанное радио, не разобравшись, вещало.

– Девочки, вы не представляете! Оказывается, раненых сортируют. Сейчас полный автобус с раненными проезжал, и у всех, как у одного – ранение в голову! Все перебинтованные. Это ужас, что творится!

Пока город был наводнён "гастролёрами", мы собирали личные вещи и забирали трудовые книжки, где чёрным по белому было написано – уволен в связи с сокращением штатов. Штаты сокращались стремительно. Но за штатным расписанием стояли люди. Обычные люди обычного курортного города, которым предстояло хлебнуть необычной каши, замешанной кем-то на политической кухне.

Это там, наверху, делаются большие дела, но как обидно, что делаются эти дела руками маленьких людей. И кто считается с ними, с их жизнью, с их исковерканными судьбами?

Оставалось одно – придерживаться традиций и держаться вместе. Почему? Потому что сказки идут из народа. Народная мудрость имеет отношение к самой жизни, а не к национальной принадлежности. Есть грузинская сказка. Суть её сводится к следующему.

Старик, умирая, призывает своих сыновей, и просит разломать веник. Никто не смог этого сделать, хоть юноши были крепкие и сильные. Тогда старик развязал веник и по одной веточке легко справился с поставленной задачей. Вот и получается, что старый, немощный старик одолел, если не в силе, то в мудрости, троих здоровых и крепких парней. Мораль такова – если держаться вместе и дружно, не страшен никакой враг.

А пока я еду в служебном автобусе, крепко прижимая к себе корпус большой акустической гитары.

Я не умею играть на гитаре, хотя всегда мечтала у костра, возле туристической палатки перебирать струны гитары. Вот где веет романтикой! Но в моём окружении никто не умеет играть, вот и приходится перебирать струны методом тыка – здесь звучит, здесь не звучит.

Это инструмент попал ко мне странным образом. Отправляя Доктора в отпуск именно в тот злосчастный год, я решила зря времени не терять. Гитара – инструмент тихий, скромный. Не беда, если я в обеденный перерыв немного поупражняюсь. Тем более, что мне её одолжили, в аккурат, на время отпуска моего непосредственного шефа.

Сколько себя помню, всю дорогу пыталась за кем-то угнаться. В истории с гитарой я пыталась угнаться за своей первой любовью.

Невысокий, худощавый парнишка с именем Есенина прекрасно владел инструментом. Причём, мальчик был так начитан, что наизусть декламировал большие отрывки из поэм. Я читала то, что читал он, потому что надо было почувствовать, чем дышит человек, при виде которого сердце начинало замирать. Надо было разговаривать с ним на его языке – на языке Пушкина и Лермонтова. Нет, я не буду ограничиваться коротенькими отрывками, я выучу всю поэму, целиком. Ах, молодой человек, вы предпочитаете Маяковского? У вас сегодня настроение не лирическое? Пожалуйста, будет вам Маяковский. Вы играете на гитаре!

Да, это не Маяковский. Здесь тоже требуется глина для обработки – если не томик стихотворений именитых поэтов, то гитара.

Кстати, вы не покажете мне пару аккордов? Ничего, если я немного попользуюсь вашим инструментом? Спасибо. Я верну по первому требованию.

Как я страдала, набивая мозоли на нежной коже подушечек пальцев, но инструмент не поддавался. Я не могла понять – почему? Ведь у меня хороший музыкальный слух и я три года справлялась со скрипкой. И фортепиано меня не пугало, а тут… Наверное, я слишком усердствовала.

Моя любовь смотрела на меня снисходительно и понимающе, но любила не меня. Классический треугольник – он был влюблён в мою подругу, а мне оставалось стремиться быть для него интересной, если и не быть рядом, то, хотя бы, приблизиться.

На гитаре я так и не научилась играть. Тогда не научилась.

После окончания школы он женился на интересной женщине, старшей его на тринадцать лет. Женщина с высшим гуманитарным образованием гораздо привлекательней малолетки. Но что-то у них не сложилось – то ли он не справился с ролью мужчины, присущей любому главе семейства в плане материального обеспечения семьи, то ли она растоптала его своим гуманитарным образованием.

Мальчик женился во второй раз. Вторая попытка не увенчалась успехом. Третья тоже не принесла покоя его романтической душе. Как теперь понимаю, философствовать на диване гораздо проще, чем обеспечивать семью. Но, возможно, я слишком тороплюсь с выводами.

Через пять лет он, наконец-то, вспомнил обо мне, но ласковые слова, перемешанные со стихами, мой слух уже не радовали и душа больше не трепетала.