Ольга Лозицкая – Абхазский серпантин (страница 11)

– Пойдёт. Отремонтировать можно. Правда, прежнего звука не будет. Но это лучше, чем ничего. Сколько хочешь? Не стесняйся, любые деньги дам.

– Не продаётся. Подарок.

– Тогда подари.

– Не могу. Ты глухой?

– Я не глухой. Я её всё равно возьму. Только не хочу, чтобы меня возле дома с ней видели. Если заберу, люди подумают, что это трофей. Если подаришь или продашь, мне спокойнее будет. Я-то знаю, что не украл и не силой взял.

– А ты попробуй, возьми силой. Пристрелишь?

Муж дёрнул меня за рукав, призывая к благоразумию.

– У тебя две гитары? Две. Я же не новую хочу, а старую. Представляешь, я её отремонтирую. Обниму её нежно, как женщину, и она запоёт, когда заплачет. Представляешь, что значит музыка? Сколько сердец она согреет, сколько печали заглушит!

Его слова лились, как музыка. Он говорил сердцем и я чувствовала, как сентиментальная слеза набежала на глаза. Как-то не состыковывались его слова с тем образом бравого вояки, который был нарисован случайной знакомой. Слушая его, трудно было представить этого человека, отрезающего несчастному пленнику уши. По спине прошел озноб. Не приведи Бог оказаться его врагом!

– Забирай, – сказала, как отрезала.

Он растеряно хлопал густыми тёмными ресницами. Видно, не ожидал, что я так резко оборву его песнь.

– Правда? Не шутишь?

– Я повторять не люблю.

– Арби, она мне гитару подарила!

И только теперь, когда я увидела в его глазах телячий восторг, опешила. Да он же совсем ребёнок! С толку сбивала густая многодневная щетина. Кавказцы выглядят старше своих лет.

– Сколько тебе лет? – Спросила я.

– Я уже старый, – он звонко засмеялся собственной шутке. – Двадцать.

– В армии служил?

– Три месяца на свободе.

– Вот как? А где служил?

– В Хабаровске. У нас же как – вырос на юге – служи на Севере. Моря не видел, значит, во флот иди. Плохо видишь – будешь наводчиком. Всё наоборот.

– Ты чисто говоришь, почти без акцента. В Хабаровске тренировался?

– Нет. У меня мама русская. У Арби, – он кивнул на товарища, – тоже мама русская. Только он старше намного. Сейчас жёны другие – рожать не хотят. Мои родители на двоих остановились.

– Нас в семье шестеро, – вставил слово немногословный Арби.

– А я о чём говорю? Сказал мужчина – рожай, и куда она денется? Всё равно родит. А моя мама наполовину украинка. Упрямая. Сказала – больше рожать не буду. Всё. На этом точка.

– Родители знают, что ты здесь? – Свекровь потирала ключицу.

– А кто знает? Я матери сказал, что поехал к другу сарай строить. В Сибирь. Она думает, я в тайге кедры корчую. А я под пальмами греюсь.

– Греется он, видите ли. А если, не приведи Бог, – я перекрестилась, боясь выразить свои мысли вслух.

– Родителям и сестры хватит. Только, я умирать не собираюсь. Знаешь, кем я хочу стать? Как наяву вижу – я под куполом цирка, на канате, с гитарой и с завязанными глазами. Без страховки! Ещё и сальто сделаю. Вот с вашими делами разберёмся и я этот номер сделаю. Мамой клянусь!

Сердце тоскливо сжалось. Почему-то подумалось о матери Али, которая уверена в том, что сын строит в Сибири сарай.

– А ты ради денег воюешь? – Я повернулась к Арби, и тут же прикусила язык, поздно сообразив, что вопрос бестактен.

– Нет. Деньги не главное. Я Афган прошёл. Воевал в Карабахе, теперь у вас. Здесь разберёмся, приеду домой, крышу подправлю, сёстрам помогу, и – дальше. Мужчина должен быть при оружии. И умирать должен с оружием в руках.

– А как же семья? Хозяйство?

– Жениться всегда успеешь. Деньгами помогаю. Пусть рабочих нанимают, строятся, а моя работа… – он не договорил, и любовно погладил автомат, лежащий на коленях. – Не могу без оружия. Это, как наркотик.

– Смерть, как наркотик?

Я видела, как побледнел мой муж, испуганный моей дерзостью.

– Ты считаешь, что я убийца? Я убиваю за деньги? Это моя работа. Я получаю за свою работу. Кто виноват, что я хорошо делаю своё дело? На всё воля Аллаха. Смерть, рано, или поздно, приходит ко всем. Но я защищаю тех, кто просит моей помощи. Ты друзьям помогаешь? Надо будет, я и тебе помогу.

– За деньги?

– Если ты – мой друг, а у тебя не будет денег, я помогу. Если жив буду. Слышишь? Стрелять перестали. Нам ещё дом проверить надо.

– Вы каждую квартиру проверяете?

– Нет. Мы…– Али поднял глаза от гитары.

– Нам пора. – Голос Арби налился металлом. – Пошли!

Они поднялись из-за стола.

– Мать, спасибо. Чай твой душу отогрел. Будет случай, зайдём, если вы не против. А ты, сестра, извини, что нагрубил. Нервы. До свидания.

– Послушай, ты на гитаре напиши, что мне даришь. А то подумают, что украл или силой взял, – Али протянул мне гитару.

– И что написать?

– Просто дату напиши. Этого хватит. – Арби уже подошёл к двери.

2 октября было увековечено на поломанном корпусе. Али нежно обхватил гитару и в мечтах был далеко. Где -то под куполом цирка, на канате.

– Сынок, ты под столом свою железяку оставил. – Свекровь осторожно тронула парня за рукав.

– Ой, я и забыл! – Он наклонился и подхватил железную болванку.

– Голову бы лучше забыл, – Арби вспылил.

Я смотрела вслед полукровкам и думала о том, как тесен стал мир. Есть ли в природе люди с чистой, несмешанной кровью? А вслух сказала, закрывая за ними дверь:

– Не будет он на гитаре играть.

– С чего ты взяла? Мусор пожалела? – Муж сокрушённо покачал головой. – Он под столом от счастья противотанковую гранату забыл. А ты, мать, чего напомнила? Так бы в доме хоть какое оружие было бы!

– Нет, не пожалела. – Я вернула разговор в прежнее русло. – Война для мальчишки, как игра. Такие игры плохо заканчиваются.

– Не каркай.

Нет. Я не каркала. Просто, болело сердце. Это была странная, непонятная боль. Теперь я знаю, что это такое – это предчувствие беды.

Стрельба возобновилась с новой силой и стихла только к вечеру, когда окончательно стемнело. Незапертая дверь распахнулась и вошёл сосед.

– Вы не представляете! У меня чуть душа в пятки не ушла. Мамку едва не убили!

– Господи, как это?

– У вас выпить есть? Мне немного, стресс снять. Так вот. Перестрелка идёт полным ходом. Мать на диване лежит. Я – в другой комнате. Вдруг, слышу, треск разбитого стекла. Представляете, пуля пролетела от её головы сантиметрах в двадцати, отрекошетила в потолок и пошла плясать по всей квартире. Как пчела. Я не трус, но ощущение не из приятных.

– Надо думать!

– Я побежал, – сосед поставил опустошённую стопку на стол. – Думаю, завтра будет продолжение. Говорят, ещё город не взяли. Стадион остался, возле милиции. Что там творится! Настоящая бойня!

– Я пошла, – я решительно направилась к выходу.

– Куда пошла?