Ольга Лозицкая – Абхазский серпантин (страница 7)

И надо было мне в тот день придти домой раньше обычного.

Мой визит был незапланированным. Гости тоже никого не ждали. Картина Репина "Приплыли" оказалась впечатляющей. Два тела, извивающиеся в любовном экстазе – вещь достойная просмотра в ночное время и преимущественно без свидетелей, разве что в кругу узком. Но неприятно, когда действие разворачивается средь бела дня, да ещё на супружеских простынях.

– Тебе что, своей кровати не хватает, – вырвалось у меня помимо воли.

Молодой человек забыл, что надо делать дальше. Вероятно, он никогда не бывал застигнутым врасплох. Он смотрел куда-то мимо меня изумлённым, растерянным взглядом.

Я оглянулась. Позади меня стоял хозяин дома.

– Брысь отсюда. Сейчас мать на перерыв придёт, – рявкнул он.

Девица собралась так быстро, что ей мог позавидовать бравый солдат бессрочной службы. Мы даже не успели разглядеть её лица, но лицо незадачливого ухажёра было белее стенки.

– Ты что делаешь? – Хозяин занялся воспитанием великовозрастного юнца. – Соображать надо! Не мог ключи от причала попросить? Сам видел – место тихое, удобное, – но тут же осёкся, вероятно, он вспомнил, что я нахожусь рядом и не являюсь глухим пнём. – А это – сожги. – Он кивнул на постельное бельё. – Нечего здесь заразу распространять. На моем диване спят какие-то… Хорошо, что он не договорил. И так ясно.

Саня и не предполагал, что своей запоздавшей рекомендацией пробудил во мне первобытные инстинкты собственника.

Можно представить, какие картинки рисовало воображение, воспалённое ревностью! Особенно, если учитывать, что недавно происходило на собственном диване. Но, всё течёт, всё меняется.

Старательно убеждая себя в том, что нет ничего страшного, если мужчину иной раз потянет на сладкое – не всё же довольствоваться кислыми щами – я усыпляла свою ревность. Успокоенный зверь притих и уже, было, совсем заснул, когда на пороге появилась смущённая подружка. В смятении, она едва не заламывала руки.

– Даже не знаю, говорить, или нет. Сама понимаешь, вопрос деликатный. Я к тебе очень хорошо отношусь.

– Не знаешь, с чего начать – начни с главного. Если, конечно, есть, что сказать.

– Есть, – вздохнула она. – Ты только не нервничай. Твой с кралей налево подался. Мой муж пришёл, сказал, что они в каютке на причале развлекаются.

На мгновение я потеряла дар речи. Но всего лишь на мгновение. Не знаю, как ведут себя другие женщины в подобной ситуации, но я рассмеялась. И в моём смехе не было ничего истерического. Я просто от души смеялась.

– Представляю, – я вытерла невольные слёзы, – они втроём неплохо смотрятся. – Или вчетвером?

Подруга смотрела на меня с изумлением.

– Ты чего?

– Да так, только человек, составляющий им компанию, может знать конкретно, чем в каютке занимаются. Зная твоего мужа, никогда бы не подумала, что он способен подглядывать в окна.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

– Знаешь, надо втроём попробовать. Ты нам своего не одолжишь? Ему, наверное, не впервой роль третьего исполнять. Впрочем, не беспокойся, я сама его об этом попрошу.

– Тьфу ты, дура.

– Почему это – дура? Мы же с тобой подруги. Почему же нам ближе не познакомиться? Будем ещё теснее дружить. Семьями.

Я услышала в ответ, как хлопнула за нею входная дверь.

Дверь захлопнулась. Я села на стул, не зная, куда девать руки. И что прикажете делать? В подобной ситуации оказалась впервые. Первая мысль была прозаична, как классический рассказ.

Меня утешало только одно – я имею непосредственное отношение к медицине и кое- что смыслю в физиологии. Это утешение было слабым. Полигамные мужчины, моногамные женщины – кто разберёт, кто из представителей рода человеческого полигамен, а кто нет?

– Так, сегодня денёк удался на славу. Заработал. – Милый положил большую стопку мятых червонцев и трёшек на холодильник.

– Чем заработал?

– Как обычно, – он изобразил искреннее недоумение. – Кормит лодочка, кормит! Считай, мы корову приобрели. Дойную. А ты всё нос воротишь. Ни разу с ветерком не прокатилась. Чего упрямишься?

– Пошли сейчас.

Он ненадолго задумался. Спускать лодку на воду не так-то просто, хотя, существуют и подъёмники. Но мне надо было что-то делать, иначе извилины могут закипеть. Как бы дров не наломать.

– Давай перекусим, и – айда.

И всё-таки, я была не права. На самом деле оказалось здорово. Лодка неслась навстречу закату и солёные морские брызги не сильно били в лицо, смешиваясь со слезами. Плакать не хотелось, но слёзы катились по щекам непроизвольно. О чём были эти нечаянные слёзы я и сама не знала – то ли от известий подруги, то ли по несбыточной мечте. Но душу отпустило.

Я не стала устраивать истерику. Просто промолчала. В жизни всякое бывает. В моей, вот, случилось. Но случилось ли на самом деле, или это были досужие домыслы "доброжелателей"? Об этом я так и не узнаю.

Жизнь катилась по накатанной колее. Один день сменялся другим, но я помню ТОТ день.

Если бы мне, пусть и за два дня до этих событий сказали, что я услышу свист пуль и разрывы снарядов не по телевизору, не по радио, а на самом деле, я бы никогда не поверила. Но от сюрпризов никто не застрахован. Хорошо, когда сюрприз приятен. Но если этот сюрприз является началом катастрофы, которая унесёт с собой тысячи жизней и тысячи оставшихся в живыхбудут годами расхлёбывать её последствия, то радости испытывать не приходится.

Порой мы не обращаем внимания на мелкие знаки, намёки, на те предостережения, которые посылает судьба. Нет, недостаточно кроткого шепотка. Надо обязательно, чтобы был рупор. Чтобы это предупреждение звучало громко и внятно открытым текстом, а не боязливой недосказанностью.

Я вспомнила письмо в котором моя подруга из Кутаиси писала о том, как она всех нас любит, как за нас переживает, как желает добра и мира. И аккуратно вопрошала, не хотим ли мы переехать в Россию, сменить обстановку и начать новую, яркую жизнь? Писала и о том, что, несмотря, ни на что она всегда будет нас помнить и сетовала на то, что очень нехорошо, когда паны дерутся, а у холопов чубы летят.

Какие холопы, какие чубы, какие паны? Признаться, недоумённо пожимая плечами, я вертела в руках письмо из далёкого города Кутаиси.

Это было в мае месяце.

Два месяца спустя, увидев на улице первый танк, я рванулась домой и, судорожно всхлипывая, перечитывала то письмо. Теперь, задним числом, стало ясно, о чём в нём говорилось. Но я читала его другими глазами, с душевным надрывом. Чуть позже, когда синеватое пламя быстро поглощало ровные строчки письма, написанного с орфографическими ошибками, я чувствовала, что горит не письмо. Синим пламенем, горела прошлая жизнь. Пусть со своими неурядицами, пусть суетная, но мирная.

Мы не стояли на пороге войны. Мы ворвались в неё стремительно, на полном ходу споткнулись о безысходность.

Вот тогда-то и почувствовалась острая зависимость от обстоятельств. И жизнь, которая была ценной, в один миг потеряла значимость. И всё-таки, то, что сейчас принято называть грузино-абхазским конфликтом трудно назвать конфликтом. Ещё труднее назвать войной.

Нет определения, которое могло бы с точностью охарактеризовать данный период. Но для нас, обывателей, происходящее казалось тяжким беспросветным сном.

Наше поколение шестидесятых, воспитанных на фильмах о Великой Отечественной войне, выработало своё представление об армии, где дисциплина и порядок стояли на первом месте. Дедовщина, если таковая и имела место быть, была завуалирована, прикрыта надёжным покрывалом молчания руководящего состава.

Но, когда видишь людей в камуфляжной форме с небрежно свисающим ремнём, с расстёгнутой курткой, а то и вовсе с голым торсом, разукрашенным татуировками, обвешанных оружием с ног до головы и при этом беспечно попивающих пиво, становится не по себе.

И что можно ожидать от вооружённого человека, если его глаза бессмысленно впиваются в твоё лицо?

Сравнение с армией подобного подразделения весьма отдалённое. И поэтому город кажется оккупированным не действующей армией, а армией анархистов, где даже Батька залил зоркие глаза изрядным количеством спиртного.

Володя появился поздним августовским вечером.

– Ребята! Что будем делать?

– А что делать?

– Вы своё сокровище, куда девать будете? Я в Адлер перевожу. Если желаете, у меня в машине места хватит, давайте, и ваше добро переправим.

– Ты у кого оставишь?

– У друзей.

– Нет, мы не рискнём.

– А как прятать будете?

– Зачем? – Я соображала туго. – Неужели, всё так серьёзно?

– Вы, что, сами не видите, что происходит? Сегодня ещё спокойно. Но для мародёров замков не существует. Не мне вам рассказывать, сколько это стоит, – Володя ткнул пальцем на полки с раковинами.

– Знаешь, я подумала. Обычно, если вещь прячут, значит, она имеет ценность. Но если оставить на виду, никто и внимания не обратит. Я не думаю, что среди НИХ есть эстеты.

– Глупо! Посмотри, это же целое состояние!

– Кто знает цену этого состояния? Им и в голову не придёт. Вот чего не боюсь, так это того, что раковины растащат. Не чувствую опасности. Вот тут, – я постучала себя кулаком в грудь. – Спокойно тут.

– Ну, как знаете. Стоит ли рисковать? Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Знаем, не знаем, стоит ли теперь говорить об этом? Дело было вовсе не в безрассудстве. Просто, в нашем окружении не было никого, кому можно было бы вверить наше сокровище.