Ольга Ломтева – Хозяйка драконьей оранжереи (страница 23)

Хартинг дарит мне красноречивый взгляд, в котором четко читается: «Я же просил ничего не говорить!»

Я поджимаю губы, но сказанного не воротишь.

— Увидите, миссис Рид.

Артур хмыкает.

— Удачи тебе, Роберт, — он хлопает Хартинга по плечу. — Удачи!

— И тебе удачи в твоих делах, — Хартинг разворачивается и уводит меня прочь.

Мы снова идем по коридору сквозь снующих людей. Мои мысли мечутся от «сейчас я увижу Дирка» до «дамы с письмами». Что это была за история, из-за которой судья стал так категоричен к Хартингу?

Мне хочется задать пару вопросов, но я понимаю, что сейчас не время. До заседания осталось минут пять, может, десять. К тому же рядом посторонние, и вряд ли Хартинг станет откровенничать.

Коридор сужается. Мы приближаемся к тяжелым дубовым дверям, и я вижу Дирка. Он плачет.

33

Карен

Я смотрю на Дирка и не понимаю, что происходит. Никогда в жизни я не видела, чтобы он плакал. Не помню, чтобы он был по-настоящему расстроен. А тут слезы…

— М-да уж, — презрительным тоном заявляет его адвокат, оглядывая меня с головы до ног. Высокий, статный мужчина с серебристыми волосами и пронзительным серо-стальным взглядом. Дорогой костюм с иголочки и трость с набалдашником в виде драконьей головы. Еще один дракон.

Я узнаю адвоката. Его зовут Алан Вейланд. К нему я обратилась после первого отказа. Выслушав мою историю, он надменно заявил:

— Миссис Рид, я не возьмусь за ваше дело. Женщины склонны преувеличивать свои страдания. Возвращайтесь к мужу. Это ваше место.

Слушать Вейланда было неприятно, но куда неприятнее оказалось возвращаться потом домой, к мужу. Тогда я еще не решилась на побег.

Я корчусь, глядя, как Дирк достает платок и промокает глаз. Крупная слеза оставляет на выбеленной ткани пятно.

— Карен, я тебя ни в чем не виню, — хрипловатый голос, измученное выражение лица, в глазах стоят слезы. Он будто бы жалеет меня, глупую запутавшуюся девчонку. И это выглядит очень… натурально!

Дирк напоминает мне мачеху. Та тоже любила устраивать на публику представления, где она — заботливая мамочка, а я неблагодарная сволочь.

Его поведение привлекает внимание окружающих. Зеваки, ожидающие своего часа, начинают подходит, заинтересованно поглядывать на нас.

— Дирк.

Он не дает мне договорить.

— Мне так тяжело смотреть на тебя, Карен. Ты не в себе. Ты же околдована драконом, — он всхлипывает. — Тебе нужна помощь.

У меня пропадает дар речи. Вейланд осуждающе качает головой.

Раздается смех. Негромкий, но чистый, искренний и наполненный неподдельным весельем смех.

Это Хартинг.

Он смеется, слегка откинув голову. Его смех раскатывается по коридору, вызывая недоумение и даже презрение у прохожих.

— Браво, мистер Рид. Браво! — восклицает он, аплодируя хлопками. — Шедевр. Я давно не видел настолько проникновенного исполнения в жанре «несчастный плач». Вы не рассматриваете карьеру в театре? Вам бы давали лучшие роли в трагедиях.

Дирк давится слезами и начинает кашлять. Его лицо в момент багровеет от злобы. Теперь я узнаю своего мужа. Он явно хочет что-то сказать, но Вейланд почти незаметно касается его пятки носков ботинка, чем останавливает от необдуманных высказываний.

— Роберт, — цедит Вейланд, — твоя манера вести себя в здании суда все так же оставляет желать лучшего. Непрофессионализм, граничащий с хамством. Ты смеешься над страданиями моего подопечного.

Хартинг с улыбкой поворачивает к своему коллеге.

— О, Алан, забыл и тебе поаплодировать, — он с энтузиазмом хлопает в ладоши, — Как тебе удалось научить так рыдать? Или ты просто напомнил мистеру Дирку размер своего гонорара? Должно быть цифра весьма болезненная.

— Роберт, я предупреждаю, — начинает Вейланд, но Хартинг его не слушает.

— Не переживайте так, мистер Рид, — он хлопает мужа по плечу. — Я позабочусь о Карен. Если ей понадобится помощь, я окажу ее с превеликим удовольствием.

Хартинг широко улыбается моему мужу и его адвокату, затем трогает мой локоть и ведет внутрь зала суда.

Ох, вот это напряженный получился разговорчик. У меня возникает желание обернуться, чтобы увидеть лицо мужа, но я держусь. Лишь чувствую, как он прожигает меня взглядом.

В зале суда царит гнетущая атмосфера. Высокий потолок давит, темная мебель вызывает неприятные ассоциации с похоронами. Хартинг подводит меня к столу слева. Вейланд с Дирком идут к столу справа. Возле входов дежурят жандармы. От вида их черных плащей и угрюмых лиц мне становится не по себе.

Я бросаю взгляд на Хартинга.

Что мы будем делать? С судьей? С плачем Дирка? Что?

Хартинг словно бы улавливает мое волнение. Он касается моей руки и подмигивает, потом достает чистый лист, чернильную ручку и начинает писать, но я не успеваю прочесть, что именно.

Входит секретарь.

— Всем встать, суд идет.

От вида судьи у меня перехватывает дыхание. Низенький старичок со злобным взглядом и тонкими поджатыми губами. При виде Хартинга его передергивает.

Дама с письмами его дочь… Что же произошло между Хартингом и той женщиной?

Рендольф занимает место за кафедрой.

— Можете присаживаться, — объявляет секретарь.

Но Хартинг продолжает стоять.

— Ваша честь, прежде чем мы перейдем к существу рассматриваемого дела, я хочу заявить ходатайство.

— Какое? — кривится Рендольф.

— О вашем отводе. В виду нашей с вами личной неприязни, миссис Рид не сможет рассчитывать на беспристрастное рассмотрение ее дела.

34

Карен

Рендольф медленно поднимает голову. Его тонкие губы растягиваются в циничной ухмылке, в глазах — торжество.

— Ходатайство отклонено, — произносит он сухо, даже не глядя на Хартинга.

Как? Как это отклонено? Я сжимаю кулаки до боли. Что же за несправедливость такая?

— Сегодня же жалоба на ваши действия будет подана в коллегию судей, — Хартинг бросает папку на стол.

— Да, пожалуйста, — глумится Рендольф. — Ваши личные разногласия со мной, мистер Хартинг, не являются основанием для отвода. Я служитель закона, и личные чувства не влияют на мои решения.

— Это решит коллегия, — Хартинг присаживается.

Я чувствую, как от него исходит раздражение.

Не успевает повиснуть тишина, как с места подскакивает Вейланд.

— Ваша честь, благодарю за мудрое решение и прошу рассмотреть протест на неподобающее поведение представителя истца. Мистер Хартинг публично высмеял искренние переживания моего клиента, который, как любой любящий муж, глубоко опечален душевным состоянием своей жены.

Дирк тут же изображает скорбный вид.

— Протестую, ваша честь, — Хартинг вновь поднимается. — Это произошло до начала судебного заседания. Если мистер Рид оскорбился, пусть подает на меня в суд.

— Протест отклонен, Хартинг. И я выношу вам замечание.

Мой взгляд переметнулся от Дирка и Вейланда к судье. Это же настоящий произвол. Причем не только в отношении меня.