Ольга Ломтева – Хозяйка драконьей оранжереи (страница 25)
На мгновение я пугаюсь. Мне действительно страшно, что он выиграет суд. Меня вернут к нему, и следующей остановкой станет монастырь Святой Хельги.
Но потом… испытываю прилив ярости. Как же Дирк меня достал! И в ответ я опаляю его таким взглядом, что он впадает в замешательство. Признаться, я готова испепелить его прямо сейчас, только бы больше не ездить в суд. За час я испытала слишком много унижений, чтобы иметь желание вернуться сюда еще раз.
— Ты молодец, — хвалит Хартинг, как только мы оказываемся в коридоре посреди толпы.
— Да? А мне показалось, что все прошло не очень гладко… — признаюсь я, вспоминая разговоры в зале суда.
— Да брось, — отмахивается он. — Нормальное первое заседание.
— А разве мы не были на грани проигрыша?
Все заседание меня не покидала мысль, что Рендольф не отпустит нас без решения. И что уже сегодня я вновь переступлю порог дома моего мужа.
Хартинг бросает на меня хмурый взгляд.
— Нет, — он ведет себя так, будто я выдумываю. — Это вполне себе обычное представление для суда по семейным делам.
— Да уж, — фыркаю я.
— Ты еще не видела, как люди между собой наследство делят. Там такие баталии разворачиваются. Борются за каждую ложечку из сервиза.
— Надеюсь, что я такого не увижу.
Хартинг предлагает мне руку, и я не без удовольствия обхватываю его предплечье. Он ведет меня сквозь толпу к выходу.
Вопросов у меня назрело много, и я, как ребенок, жажду поскорее остаться с ним в тихом месте, чтобы задать их.
— В суде на сегодня у меня дела закончились. Жалобу на Рендольфа отдам председателю завтра, — говорит он, подавая знак вознице.
— Поедешь со мной?
— Да.
Замечательно! Расспрошу его в карете, иначе умру от любопытства.
— Что дальше? — спрашиваю, как только трогаемся с места.
— Рендольф в течение трех дней вынесет постановление о назначении нового заседания. Укажет дату и время.
— А потом опять его перенесет без предупреждения? — не удерживаюсь я от сарказма.
— Возможно. Но у меня есть люди, которые сообщат о таком переносе.
— Это радует.
— Такое происходит не в первый раз, — он пожимает плечами. — Хороший адвокат всегда ко всему готов.
— Повезло мне.
— А то, — он самодовольно улыбается, но и я не могу сдержать улыбки. Мне действительно очень повезло с ним.
— Есть ли шанс, что к следующему заседанию Рендольфа отстранят?
Хартинг качает головой.
— Маловероятно, но он все равно не может пойти против закона. Иначе потеряет судейскую мантию или отправится в тюрьму. Никакие деньги от Дирка этого не стоят.
— Значит, он может вынести решение в нашу пользу?
— Может. И сделает.
— А если нет?
— Будем обжаловать, — не моргнув, заявляет Хартинг. От него так и лучится уверенность, которой заражаюсь и я. — Также он назначит проведение экспертизы для тебя. Проверят твое здоровье и способности. Также будем доказывать, что никакого воровства ты не совершала.
— А это возможно? Дирк вроде бы замял скандал…
Хартинг пожимает плечами.
— Значит, мы его раздуем. Все должны знать, что ты непричастна. Суд, участники, жандармерия, пострадавшие, пресса, зеваки. Будем трезвонить на всю округу о твоей невиновности и о том, какой Дирк подлец. Делу надо придать общественный резонанс.
Логично! Очень даже логично. Но одно «но» заставляет меня волноваться.
— Но это привлечет внимание и к нашему обману. Рано или поздно наша ложь про истинность вскроется, и тогда разгорится еще один скандал.
Я не хочу, чтобы Хартинг пострадал из-за меня. Он — великолепный адвокат. Он нужен людям. А я всего лишь очередная клиентка, и будет неправильно, если люди лишатся возможности защищать свои интересы с его помощью.
— Пустяки, — он вновь отмахивается. Кажется, его вообще ничего не волнует.
— Но…
— Сейчас это не главное, — вкрадчиво произносит он. — Нам нужно найти доказательства, во-первых, неверности Дирка. Во-вторых, воровства. А драконы и наша истинность подождут.
Я соглашаюсь с ним, однако внутри все сжимается от волнения. Так просто от этой лжи мы не отделаемся…
— Ладно, а что насчет Рендольфа? Почему он ненавидит тебя?
37
Мы садимся в карету, трогаемся с места и только тогда Хартинг начинает свой рассказ.
— Рендольф ненавидит меня за то, что я был адвокатом у его дочери. Ее зовут Элеонора Велоу.
Внезапно Хартинг меняется в лице. Его привычное самообладание рушится, наружу прорывается гнев и печаль. Воздух в карете становится тяжелым и, кажется, сырым. Будто внутри прошел дождь. Несомненно, это из-за его ледяной магии.
Что же такого случилось с Элеонорой?
— И по какому делу ты был у нее адвокатом? — осторожно спрашиваю я.
— Развод, — фыркает он. — Она пыталась развестись с мужем, — через короткую паузу он цинично добавляет, — с драконом.
— Ох… И такое возможно?
Дирк был магом, но человеком. И то развестись довольно трудно. Но с драконом? Драконы женятся только на истинных, а значит…
— Возможно. Элеонора утверждала, что ее обманули, — Хартинг словно бы прочитал мои мысли. — И пришла ко мне с иском о разводе, привела доказательства измены мужа. Переписки, указала свидетелей. В общем, подготовилась на все сто.
— Да уж… — вздыхаю я.
Сравнивать нехорошо. Но, тем не менее, мне становится стыдно, ведь я пришла к Хартингу с пустыми руками и громкими заявлениями. Никаких доказательств у меня не имелось.
— Элеонора врала. Все доказательства были лживыми, но узнал я об этом не сразу, а в процессе. Прошло уже несколько судебных заседаний, когда ко мне в руки попала одна вещь.
— И что это было?
Повисает пауза, в течение которой Хартинг раздумывает как продолжить свой рассказ, а я начинаю сгорать от любопытства. В то же время, мне трудно представить, чтобы люди были настолько лживыми. Врали, да еще и других втягивали.
Что ж, если Хартинг перестал заниматься разводами из-за дочки Рендольфа, то его можно понять. Такой обман бьет по репутации.
— Тут я должен отступить от темы и рассказать о моих родителях. Иначе ты не увидишь всей картины.
Колесо кареты попадает в выбоину на дороге и нас сильно качает. Я подаюсь вперед и сидящий напротив Хартинг ловко подхватывает меня, спасая от удара головой.
— Это не настолько секретная информация, чтобы говорить вполголоса и прижиматься ко мне, — острит он.
— Ты просто невнятно говоришь, — парирую я, чувствуя, как щеки заливает румянец. Находится рядом с ним… тяжко.