Ольга Ломтева – Хозяйка драконьей оранжереи (страница 19)

— Да так, — пожимаю плечами, — провожу эксперимент.

— Какой эксперимент?

— Решила найти оранжерею. Вдруг бы это помогло понять почему сад обратно зарастает.

Хартинг заглядывает за мое плечо. Выражение его лица меняется с серьезного на удивленное.

— Оранжерею ты нашла… — завороженно шепчет он. — А причину? Выяснила?

— Да, это дух в виде котенка, который рычит как тигр.

В воздухе повисает звенящая тишина.

— Расскажи-ка поподробнее, что ты видела и где, — требует Хартинг.

Мне не нравится беспокойство в его голосе. Возникает желание поскорее убраться отсюда, но, с другой стороны, раз он сам не предложил уйти в дом, то контролирует ситуацию.

— Вот здесь… — я указываю на место, где сидел котенок. Там уже проросло несколько сорняков. Пока они не выше уровня моего колена.

Я подробно излагаю произошедшее. Хартинг молча выслушивает меня. За время моего пересказала по его лицу пробегает эмоции, но какая именно определить трудно. То ли боль, то ли злость.

— Карен, послушай меня внимательно, — он сжимает мое предплечье. Его прикосновение твердое, но не грубое. — Забудь насчет нашей договоренности о саде. Не приходи сюда больше. Занимайся в библиотеке, изучай что-то новое. Хочешь, сделай цветочную клумбу возле парадного входа или разводи комнатные растения. Но больше сюда не приходи!

— Но…

— Никаких «но».

Хартинг делает резкое движение рукой, магический шар падает, но до земли не долетает. Пламя голубыми всполохами расходится вокруг, замыкаясь нас в круг. От неожиданности я вскрикиваю. Боюсь, что от пламени загорятся сорняки, но ничего не происходит…

— Странно.

— Ничего странного. Огонь их тоже не берет. Иначе бы я давно превратил сад в пепелище, — Хартинг тянет меня за руку. — Иди первой, я за тобой.

Вообще мое высказывание относилось к его внутренней противоречивости. То он хочет помогать с разводом, то нет. То хочет сад убрать, то требует больше сюда не ходить.

— А ты не объяснишь мне, что происходит? — с толикой раздражения спрашиваю я.

— Нет, — отрезает он.

— А мне бы очень хотелось узнать, что за котенок и почему так рычит? Он же дух этого сада, разве нет? Это из-за него сорняки обратно вырастают.

Хартинг не отвечает, и от этого я злюсь еще сильнее. Почему он молчит?

— Я ничего не скажу.

Я тяжко вздыхаю. Мы доходим до веранды, на которой я круто разворачиваюсь, скрещиваю руки на груди. Светло-голубое пламя постепенно развеивается в воздухе, уступая мягкому оранжевому свечению фонарей.

— Я никуда не пойду, пока не узнаю правду.

Хартинг подходит ко мне совсем близко. Он напирает, но не касается. Пока еще не касается.

— Я ничего тебе не скажу и не позволю остаться на веранде на ночь, — звучит как угроза.

— Почему? Почему ты молчишь? Ты ничего не рассказываешь? — повторяюсь я, тыкая его в грудь указательным пальцем.

— На все есть причины.

— И я хочу их знать!

Хартинг качает головой.

— Если ты не уйдешь отсюда, я отнесу тебя в твою комнату.

— Относи, — я упираю руки в бока. — Но я вернусь обратно. Если ты не хочешь мне рассказывать, то я все узнаю сама.

Он тяжко вздыхает. Я вижу, как он борется с собой. Спорит, аргументирует и… выигрывает. С веселой усмешкой он наклоняется ко мне и хватает.

— Роберт, пусти меня! — возмущаюсь, стараясь вырваться из его объятий. Тщетно. Меня закидывают на плечо, как мешок картошки.

— И не подумаю.

— Пусти. Поставь меня!

Хартинг вносит меня в дом и бодрым шагом идет к моей спальне. Я продолжаю сопротивляться, но в какой-то момент меня берет стыд. На нас смотрят. Лакеи, Адель, Дора…

Кажется, поглазеть на наш маленький спектакль сбегается вся прислуга. Не хватает только миссис Филипс.

— Хватит уже, — я бью Хартинга по спине кулаком, но это не помогает. Он никак не реагирует.

Минут через пять мы оказываемся в моей спальне.

— Пришли, — и вместе валимся на кровать.

28

За окном клубится туман, превративший оконное стекло в матовое полотно. Из-за приглушенного света ламп предметы дают длинные и плотные тени. Тишина нарушается потрескиванием дров и нашим дыханием.

Я обездвижена. Хартинг лежит на мне, вдавливая в кровать. Ощущения странные. Его вес распределен и не приносит неудобств. Мне комфортно, уютно и тепло под ним.

Правильнее было бы сбросить его с себя, но я не хочу. Мне слишком хорошо, и это неправильно. Это опасно — привязаться к тому, кто может любить по-настоящему лишь раз.

А я? Я — человек, и могу влюбиться просто так. Просто потому, что он хорошо ко мне относится.

Хартинг тоже не спешит. Он медленно ведет взглядом по моему лицу, изучает, любуется и останавливается на губах. Вот-вот и он поцелует меня.

Нельзя.

Если он вновь меня поцелует, то я захочу большего. Захочу еще один поцелуй. Более долгий и страстный. А потом еще и еще.

Лучше нам остановиться. Страсть быстро утихнет, если ее не поддерживать.

— Ситуация повторяется, да?

— Какая ситуация? — хмурится он, вновь заглядывая мне в глаза.

— Вчерашняя. Сейчас ты скажешь, что нам нельзя сразу расставаться. Нужно посидеть рядом, чтобы слуги не задавались вопросами. И что они думали, что у нас все хорошо.

Хартинг усмехается. Ему явно нравится план. Но вместо очередной колкости, он становится серьезен.

— Лучше вернемся к тому, о чем говорили. Ты больше не ходишь в сад, — вкрадчиво произносит он.

Я щурюсь. Быть может еще пару дней назад, когда по ночам меня мучали странные шорохи и вой в саду, я бы согласилась. Но теперь, когда я увидела причину всех бед, отступать не хотелось. К тому же призрачный котенок вполне себе безобиден. Что такого ужасного может произойти?

— Ладно.

— Обещай!

— Хорошо, я обещаю.

Хартинг смотрит на меня примерно с минуту, делает глубокий вдох и отстраняется.

— Ты подозрительно легко сдалась, — он садится, и мне сразу же становится холодно.

Это раздражает. Вот гад чешуйчатый! Принес, положил, обогрел, а потом ушел…

Стоп! Я начинаю противоречить самой себе. Я же сама хотела прерваться, а теперь злюсь, что все закончилось.

Я резко поднимаюсь с кровати.