Ольга Ломтева – Хозяйка драконьей оранжереи (страница 16)
Ноги путаются, юбка мешается, а я слишком вымоталась за день, чтобы побороться с ним. К тому же, его слова не лишены логики. Если я сейчас сбегу из библиотеки, то нарушу наше представление. Тогда завтра у меня обязательно спросят не поругались ли мы?
Хартинг усаживает меня рядом с собой. Наши бедра соприкасаются, и даже сквозь несколько слоев ткани я ощущаю, исходящий от него жар.
Он кладет руку на спинку позади меня. Его пальцы едва касаются моего плеча. Вроде обнимает, а вроде и нет.
— Я бы предпочла уйти в спальню.
— Я бы тоже предпочел кровать софе.
В ответ я бью локтем его в живот. Хартинг непонимающе смотрит на меня пару секунд, а потом с театральным пафосом разыгрывает, как сильно я его ударила.
— О, Карен, ты так жестока, — он закатывает глаза.
— Хватит уже, — бурчу я, испытывая неловкость.
— Хорошо, тогда может расскажешь о себе? Как ты оказалась замужем я знаю, а что было до? — он касается указательным пальцем моего колена и проводит лини. вверх по ноге.
23
Хартинг останавливается посередине бедра и убирает руку. Он чуть отстраняется и повторяет вопрос.
— Что было до замужества?
Я скрещиваю руки на груди. Что ему рассказать? Ничего особенного в моей жизни не случалось. Ни забавных историй, ни веселых приключений.
— Тебе правда интересно? Потому что если ты решил развлечься так, то…
Хартинг вскидывает руку, прерывая меня.
— Интересно, — вкрадчиво произносит он.
Я прищуриваю взгляд.
— Интересно, чтобы убедительно притворяться?
Он качает головой.
— И это тоже. Но мне интересно в принципе узнать о тебе побольше.
Хартинг говорит так спокойно, что я невольно расслабляюсь. В конце концов, я не обязана откровенничать, и сама могу выставить границы.
Проблема в том, что обид и переживаний накопилось так много, что я боюсь не выдержать. Боюсь, что не смогу вовремя остановиться, что не хватит сил одернуть себя, сказать: «Карен, хватит. Замолчи!» Боюсь, что меня начнет нести и словесный поток не закончится, пока я не разревусь и не начну вопить о том, как несправедлив этот мир.
— Да что мне рассказать-то… Родилась, наверно, в счастливой семье. Во всяком случае мне так говорили, потому что свою маму я не помню. Она умерла, когда мне не было еще и года. Отец женился на другой. Мачеха не приняла меня и не любила. Между нами всегда была тихая неприязнь, но, когда отец умер, стало тяжко. Единственным моим шансом вырваться стала академия. Но и ее у меня отняли.
Повисает тишина. Мои слова как будто бы тихим эхом все еще звучат в библиотеке. Отражаются от книжных полок и давят, давят на меня.
— Это все печально, но я не услышал ничего нового, — с легкой задумчивостью произносит Хартинг. — Я хотел узнать какие-нибудь маленькие факты.
— Я тебе только что о своей жизни поведала. Считай, исповедалась! — злюсь аж зубы скрепят.
— Исповедаются о грехах, а ты не грешница, а мученица, — парирует он в своей манере.
— Ты и в религиозном праве разбираешься?
— Не существует религиозного права. Есть каноническое. Оно о законах, на которых базируется религия. А еще есть церковное право. Оно о том, как церковь взаимодействует с людьми. В Средние века оно приравнивалось к королевским законам, — с видом знатока произносит он.
Боги, его вообще можно переспорить?
— У тебя на все ответ найдется?
Хартинг тычет пальцем в потолок.
— Да, еще и с уточнениями.
— Нахал.
— Буду считать это комплиментом.
Какое-то время мы смотрим друг на друга. Напряжение спадает. Я расслабляю плечи и прислоняюсь к спинке софы. Дрожь тоже проходит.
— Что ты любишь есть? Какое у тебя любимое блюдо?
Я хмыкаю, пытаясь вспомнить, что я люблю есть.
— Не знаю, есть вкусная и невкусная еда.
— То есть тебе все равно что, лишь бы было вкусно? — он вскидывает одну бровь.
Ох, любая, даже самая безобидная фраза в его исполнении, можно понять превратно.
— Как-то так.
— А, не знаю, цветы, время года? Погода?
Я издаю смешок, пытаясь сдержать, но получается плохо. Я начинаю смеяться.
— Это прорыв, мне удалось тебя развеселить, — улыбается он.
— Да просто мы же взрослые, а ведем себя как дети в школе. Заполняем анкету. Вот мне и стало весело.
Хартинг выпрямляется, прочищает горло и проводит рукой по волосам.
— Ну знаешь ли. Я взрослый, но люблю осень и дождь.
— О, а я люблю весну и солнце.
Мой ответ звучит как полная противоположность, но на самом деле мне и правда нравится весна. Весной все расцветает. И солнце всегда приносит радость, даже в зной.
— Это определенно прогресс. Я знаю о тебе чуть больше.
— Да, — я едва киваю. — А теперь расскажи о себе. О своей жизни?
Внезапно Хартинг меняется в лице. Он убирает руку со спинки софы позади меня, отчего становится прохладно и немного тоскливо.
— О моей жизни, ха, — с легким раздражением говорит Хартинг, подаваясь вперед и упираю локти в колени. Сейчас он явно размышляет о том, какую часть своей истории доверить мне.
24
— Да что тут рассказывать, — усмехается Хартинг, обратно откидываясь на спинку софы. — У меня событий в жизни меньше, чем у тебя. Я был единственным ребенком. Родители баловали меня. Игрушки, одежда, развлечения. У меня было все, чего бы я не пожелал. И даже больше. Лучшее образование в королевстве, лучший дом в лучшем квартале столицы. Мне доступно все. Абсолютно все.
На этой фразе я вжимаюсь в сиденье так, словно бы оно способно защитить меня от его притязаний.
Человек или дракон, привыкший получать все, не терпит отказа.
Хм, выходит его избаловали с пеленок. Однако же я не слышу в его голосе ни хвастовства, ни лукавства. Его тон, ледяной и бездушный, пугает.
— Прямо-таки все? — срывается с моих губ уточнение.
— Все.
Хартинг пронизывает меня жадным взглядом. У меня создается ощущение, что пройдет мгновение, всего один удар сердца, и он заявит, что сегодня желает заполучить меня. Надеюсь, это всего лишь игра моего измученного воображения.
— А где твоя семья сейчас?