Ольга Левонович – Моя прекрасная жизнь (страница 9)

Мама шила из ткани игрушки. Однажды сшила из зелёного фетра лягушку с красным ртом. Её и сестрёнка помнит!

Однажды зимой мама решила испечь пряники из молочной смеси, что купила в магазине. Испекла. Они получились такими твёрдыми, что никто их не мог разгрызть. Выбросили пряники за огород, в снег. Весной снег растаял, пришли соседские свиньи, нашли прянички. Пытались разгрызть, но и у них ничего не получилось. Катали во рту, словно камешки, потом выплёвывали.

Как-то я, трёхлетняя, отправилась к соседям в гости. Смотрю – пряник лежит на краю стола. Коричневый, облитый глазурью. Недолго думая, взяла этот пряник – и в рот. Дома мама строго спросила:

— Кто пряник дал?

— Никто, — честно ответила я, — взяла.

— Иди и отдай! Воровать нельзя! – и мама отправила к соседям.

Горько лия слёзы, я понесла замусоленный, надкусанный пряник соседке. Та всплеснула руками:

— Кушай, деточка! Не возьму я этот пряник! – и она побежала к маме. Мама была неумолима. Да мне и самой пряник этот в горло не шёл. Очень хороший был урок, на всю жизнь.

И ещё я помню сны Яркие, в одном видела себя со стороны, у меня были прямые тёмные блестящие волосы шапочкой до плеч – моя постоянная причёска, судя по фото. Я сидела под навесом, а ведьма втыкала кнопки мне в голову. Было совсем не больно.

А другой сон был трагический, длинный, с продолжением. Вокзал, мама с Леной-сестрёнкой уходят, а я не могу их дозваться. Вижу их в окно, выбегаю – нет никого. Просыпаюсь, засыпаю снова, вижу, что уходят, и догнать не могу.

Ещё был сон, как серые волны начинают подниматься от пола почти до потолка. И я едва успеваю выбежать из комнаты.

Одно время жил в доме заяц. Отец из леса принёс. Он скакал по всему дому, сыпал круглые горошины. Если на пути встречалась штора, он не обходил её, не пролазил под ней, а острыми зубами, привыкшими грызть траву, прогрызал аккуратную круглую дыру, в неё и пролезал.

Уже давным-давно зайчика в доме не было, но если я, осваивая ножницы, вырезала что-то не то, перекладывала вину на зайца. Помню, лежу на кроватке, перед глазами – коврик с оленями, а по нижнему краю – золотистая бахрома. И вот уже режу ножницами эту бахрому, и витые ниточки красиво сыплются вниз.

— Кто это сделал?

— Зайчик!

Мама прятала ножницы от нас, однажды подвесила к потолку. И ведь мы, соорудив конструкцию из стола и стульев, достали!

На фото: мы с сестрёнкой в Талаче.

На фото: Сестра Лена и я, 1967 год.

Алыгджер

Летом 1968 года, когда мне почти исполнилось пять лет, семья собралась и переехала в удивительное место. Отец окончил институт, и его назначили директором школы в село Алыгджер Нижнеудинского района Иркутской области.

Без сомнения, жизнь в таёжном горном селе, куда только на самолёте-вертолёте можно было добраться, стала самым интересным, сказочным периодом в моей жизни. У меня есть отдельная небольшая повесть об Алыгджере. Поставлю её тут, и дополню тем, что осталось «за кадром».

В этот день тофалары (тофы — северная народность) с раннего утра сидят в аэропорту. Ждут самолёт с ценным грузом – водкой. Тофы смотрят на вершины гор, щуря и без того узкие глаза.

Горы далеко, но высокие. Кажется, что они со всех сторон обступают маленький аэродром. Взгляды скользят по сизой щетине лесов, мшисто-серым скалам и упираются в голубое небо. Вот-вот появится серебристый крестик и послышится долгожданный рокот

Выходит начальник аэропорта, толстый русский мужчина. Обводит взглядом лётное поле в пучках жухлой травы, длинную изгородь из березовых жердей, красно-белые флажки, мужиков, сидящих на бревнышке у изгороди Тофы нервно ёжатся. Ничего не говорит, уходит к себе.

У него в аэропорту свой кабинет, с полированным столом и мягким креслом, картой на стене. В зале ожидания, уютном и теплом, стоят разлапистые листья в кадках. Там на скамейках маются один-два пассажира. Можно было бы зайти, посидеть, но боязно – вдруг начальник заругается. Были бы они пассажиры – другое дело. Тогда все законно: билет, чистая одежда, сумка или рюкзак. Сразу видно – человек в город собрался

Когда прилетит этот самолёт! Вон и подвода готова, стоит неподалёку. Конь уже привык, не пугается рева приземляющегося чудища.

А как выгрузят ящики, мужики, держась руками за края подводы, проводят долгожданный груз до магазина. Вечером село будет пьяным. Праздник.

Тофы давно живут в бревенчатых домах. Но почти в каждом дворе стоит чум. Жерди, покрытые оленьими шкурами. На земляной пол брошен какой-нибудь ковёр. Ковры здесь не для того, чтобы на стенках висеть. Дома обстановка не богаче. Тряпьё на кроватях, кое-какая посуда на столе. Ребятишкам из бедных семей, а таких большинство, перед школой от комитета выдадут одежду, и остригут каждого школьника наголо.

В селе своя пекарня и «электростанция», то есть движок. Свет, жёлтый, мигающий, горит до двенадцати ночи. Потом его отключают. По ухабистым улицам ездит, громко рявкая, гусеничный трактор. Маленькой я ужасно его боялась. Пряталась под столом на кухне, пока не проедет мимо. Связь жителей с внешним миром – самолёт. Небольшой, пассажиров на восемь, не считая пилотов.

Мы с мамой летали как-то в больницу, в Нижнеудинск. Сначала было тревожно, но интересно. За круглым окошком качались лесистые кромки гор. Потом началась тряска, стало не до зрелищ за окошком. Нам дали зеленые бумажные пакеты. Мне казалось, что у них и запах такой: чтобы поскорее вырвало. Потом увидела такие же пакеты в магазине и удивилась: тут-то они зачем? Чтобы покупателей тошнило?

Было мне пять лет. У родителей – работа, таинственные партсобрания. Они ушли зимним вечером, мы остались вдвоём с сестрёнкой. На печке – кастрюля с картошкой. Накануне на плите кипятилось молоко, убежало, столько было дыма, охов и ахов! И вдруг вода в кастрюле начала кипеть и плескать, с шипением, на плиту!

Я – в панике! Забралась на ящик с бельём, открыла форточку и начала орать в темноту:

– Мама! Ки-пит!

Здание сельсовета – в конце улицы. Кто-то услышал, сказал родителям. Когда мама ворвалась в дом:

— Что, где горит? – соседка уже отодвинула злополучную картошку на край плиты.

Моя кроватка, железная, выкрашенная голубой краской, стояла в проходной комнате. Ночью открывала глаза и видела, что вверху, над шифоньером, горят два глаза. Яркими звёздочками, немигающе. Особенно ярко они смотрели в лунную ночь. Я боялась и пряталась с головой под одеяло.

Утром я забывала про ночные страхи. Ночью снова чудище-страшилище глазело на меня.

Но однажды я вспомнило о нём днём! И храбро пошла посмотреть, нет ли кого-то на шифоньере? И увидела! Там был чемодан с двумя блестящими замками! Так вот кто меня пугал ночью.

Теперь, просыпаясь, я напоминала себе, что это всего-навсего чемодан блестит замочками, но всё равно было неуютно.

В общей сложности прожили мы в Алыгджере три года. В первый год мы с сестрёнкой обследовали ближайшие окрестности.

В первую очередь обнаружили склад досок, которые сложили для просушки в виде огромной решётки, и мы с сестрой забирались в квадратные «колодцы». Они пахли сосной. Таинственное, опасное и интересное место для игр.

Потом мы бродили по полуразрушенному бараку, доски пружинили под ногами.

Летом мама увозила нас с сестрой в детский садик на велосипеде. Меня пристраивала на багажник, постелив, для мягкости, сложенную в несколько раз ткань. Лену усаживала на рамку, привязав свёрнутое в рулон одеяльце. Зимой возила на санках.

Утром воспитательницы, не обращая внимания на нас, малышню, делали себе причёски перед зеркалом, начёсывая волосы в пышные шары. Мы глазели заворожённо.

Я ненавидела суп из рыбных консервов, называла его «суп из щуки». Как только меня не заставляли его съесть, я сидела с зажатым ртом. Все дети давно играли, а я одна сидела на стульчике, перед остывшим ненавистным супом и не притрагивалась к ложке.

Что только не делали – и ругали, и уговаривали, и принимали в «Общество чистых тарелок», как завещал дедушка Ленин, ничего не помогало, я не ела то, что не нравилось, и меня оставили в покое.

Дедушку Ленина все любили, потому что рассказы о нём были сказкой. Воодушевлённо пели: «Утром в наше окно. Входит солнечный свет, жарко льются лучи на знакомый портрет». Скорее всего, эту песенку мы исполняли в школе. А в садике, вот это точно помню, наряжались в сарафаны, завязывали платочки и дружно запевали, притопывая и прихлопывая:

Мы – веселые матрешки.

Ладушки, ладушки!

На ногах у нас сапожки.

Ладушки, ладушки!

Перед обеденным сном мы должны были обязательно помыть ноги. Нянечка ставила таз с прохладной водой. Мы развешивали одежду на стульчики, шли в трусиках и маечках, ступали ногами в этот таз, потом на полотенце, и бежали к железным кроваткам с матрасами, одеяльцами, подушками. Спать не хотелось, но лежали смирно. Я потихоньку разглядывала всё вокруг, но глазу не за что было зацепиться – белёные стены, спинки кроваток. Сестра Лена была в соседней группе. Туда не пускали, и я скучала по ней.

Родителям иногда нужно было улетать в город, или какие-то другие у них были дела, и нас с сестрёнкой оставляли ночевать в детском саду. Сестра Лена боялась, ночью приходила ко мне в группу, и мы были вместе. Я тоже спала тревожно, хотя в игровой комнате, по совместительству столовой, горел свет. На стенах нависали огромные тени. Грустно вспоминать про эти ночёвки.