Ольга Левонович – Моя прекрасная жизнь (страница 10)

Ещё я помню любимый сарафанчик, который сшила мама, и в нём я ходила в сад. Он был чёрный, с кармашком впереди, из него росли цветы из ткани и вышитые стебельки. Особенно мне нравился голубой колокольчик. А в кармане была половинка белой таблетки, мама дала выпить, если будет болеть голова. Я не выпила, и таблетка долго жила в кармашке.

В детском саду обитала черепаха, зимой уползала за печку и впадала в спячку, до весны.

Все ребята купались летом в ручейке, рядом со старой баней. Нас, малышню, старшие пугали конским волосом, но мы, поборов страх, снова лезли в воду.

Моя ровесница, Маринка Шибкеева, водилась с младшим братом. Усаживала его, голозадого, на траву и полоскала рядом с купальщиками очередные штанишки. Она повсюду таскала брата с собой, и нами это воспринималось как само собой разумеющееся.

Мальчишки постарше баловались с ванной, опрокидывая её над головой вверх дном. Во время этих забав сестрёнка моя, Лена, чуть было не утонула. Мальчишки её вытащили, привели в чувство и наказали не говорить маме. Самостоятельные были дети, что и говорить.

А за селом, вдоль тёмной таёжной стены, катила волны студёная, широкая Уда. Река горная, коварная, каменистая. Взрослые ездили на ней на моторках. Мы любили лазить по этим звонким, тёплым лодкам, лежащим на берегу. Повсюду валялись причудливые коряги. Фотография сохранилась: сидят на такой коряге две детсадовские воспитательницы, моя и сестры Лены. До драки доходило, когда мы выясняли, чья воспитательница лучше. Если честно, что я до сих пор уверена, что моя красивее.

Зимой наш детский сад водили гулять на речку. Мы робели: под ногами несколькометровая прозрачная жуть. А если лечь на живот и всмотреться в глубину, то уже не страшно. Стукнешь камнем по льду – и в нем замирают разноцветные вспышки.

Берег был усыпан крупной галькой. Мы стучали камнем о камень, «добывали искры», а потом нюхали – камни после ударов пахли дымком. Мы эти камни умудрялись приносить и в садик, стучали потом за огромной печью-голландкой.

Вдоль берега тянулась высокая насыпь. Зимой на этой насыпи заливали «катушки», каталось все детское население. Причём обычно – на кабарожьих шкурах, тёплых и прочных, коих в каждом доме было навалом. Шкура уносила далеко, чуть не до середины реки.

То лето выдалось необычайно дождливым, и насыпь не уберегла село. Началось наводнение. Помню, папа поставил в сенях лестницу и ножовкой выпилил в потолке квадратную дыру. Через неё на чердак подняли узлы с бельём, книги, раскладушку

В опустевшем доме стояли голые кровати, стол, шкаф. Началось великое приключение: мама, папа, сестра, я и приехавшая не вовремя погостить бабушка перебрались жить под самую шиферную крышу.

Снаружи творилось небывалое. Банька, у которой мы любили играть, стояла в низине, и теперь её скрыло водой вместе с трубою. Все пространство над баней, нашим ручейком, дорогой и тропинками сразу за огородом превратилось в безбрежную, до самого аэродрома, бурлящую, мутную реку. По ней непрерывно плыли бревна, полешки дров, сено, деревья со вздыбленными корнями, ветхие стаечки, на которых кудахтали мокрые куры, а в одной плавучей избушке визжал поросёнок.

Взрослые рассказывали потом, что утонуло трое людей. Два мужика поплыли к третьему, спасать самогон. Спасли и распили на месте. А на обратном пути не справились с управлением

На крыше мы переночевали две ночи. На третий день наблюдали с крыши, как вода подбирается к нашему дому, перетекая через рядки с картошкой. Накопится в одной канавке, и – бульк, бульк – неудержимыми ручейками перетекает в следующую. Папа ходил по огороду в огромных резиновых сапогах, ставил колышки: «замерял уровень воды и скорость движения». Такими словами он объяснил нам потом, что делал.

Вода, дойдя до завалинки, остановилась. А вскоре потихоньку пошла назад, превратив огород в подобие дна осушенного моря: рядков не было. Всюду валялись, как маленькие осьминоги, красные и жёлтые картофелины, опутанные тиной.

Дома было сухо, но в подполье, сразу под крышкой, мерцала чёрная вода. Казалось – там дна нет.

Вечером мы с мамой пошли искать корову. За день до наводнения все коровы, переплыв реку, ушли в лес. И все собаки, что не были на привязи, убежали.

Мы шли берегом реки и ничего не узнавали! Очертания берегов изменились. Повсюду валялись жуткие деревья, вырванные с корнем, облепленные тиной. Те деревья что уцелели, выше роста взрослого человека были в грязи. Галька у реки была покрыта слоем серого ила. Появились незнакомые камни-великаны. Как в страшной сказке

Корову мы, конечно, не нашли. Через день или два она пришла сама, с распухшим выменем, и ревела, как труба

Папа рассказывал: горы, особенно ближе к вершинам, все время разговаривают. Шуршат, нашёптывают. Камни на открытых местах, обдутые ветрами, промытые дождями, шевелятся, сползают. Нет-нет, да какой-нибудь камешек катится вниз, увлекая другие за собой, и замирает вдруг. Тут же неподалёку скатывается другой. Бывают грозные камнепады, откалываются валуны и летят вниз, с диким грохотом, который повторяет многоголосое эхо.

По весне на крутых склонах выжигалась трава и ветошь. Когда сгущались сумерки, огонь жил в лощинах, длинных извилистых овражках и впадинах. Получалась необыкновенная картина. Издалека казалось, что гора изнутри наполнена огнём и стала трескаться, из каждой трещины вырывается пламя. Вот-вот она с небывалым грохотанием рухнет, раскатится на тысячи кусков

А днём глядишь – стоит себе гора, как ни в чем не бывало, чернея выжженными квадратами.

Как-то раз меня взяли на покос. Кругом была красота. Под шаткими берёзовыми мосточками шумели на острых камнях ледяные речки. С горы сбегали, шумя, водопадики. Вокруг темнели деревья, на полянах цвели необыкновенно яркие, но совсем не пахучие цветы: оранжевые жарки, багровые лилии, огромные сиреневые венерины башмачки, фиолетовые ирисы Папа говорил, как какой цветок называется, а мама протянула мне пучок длинных узких зелёных листьев с белыми луковками:

— Это черемша. А вон там видишь большие листья? Это – ревень.

Мы шагали мимо копёшек сена, обнесённых берёзовыми жёрдочками. Папа шел впереди, с ружьем и рюкзаком за плечами, за ним – я, следом – мама. Я все ждала: вот-вот выйдет медведь. Но с мамой и папой ничего не страшно!

Медведь не вышел. А медвежат я видела, и не раз. Их привозили охотники. Медвежата сидели в коробке и ждали, когда их отвезут в зоопарк или в цирк.

Папа, когда мы переехали в Забайкалье, долго мечтал съездить в Алыгджер и привезти оттуда собаку-лайку.

Лайки там огромные, серьезные, спокойные. Наши собаки любили лежать у крыльца, уложив тяжёлые головы на лапы, и ни на кого не обращали внимания.

Но это до тех пор, пока вокруг дома не было ограды. Люди ходили мимо нашего дома в магазин, под окнами была тропинка. Но забор понемногу строился, и вот, когда осталось закрыть досками последнее прясло, собаки лениво поднялись, одна за другой прошли вдоль изгороди. И с того момента никого не пустили во двор.

Подвыпившего тофа загнали на забор, и, пока не вышла мама, он сидел там, уже трезвый, и ругался по-русски. А лайки, несмотря на своё название, молча, внимательно смотрели на него, сидя внизу.

Изо всех наших собак я запомнила чёрно-рыжего Байкала. Он грыз все подряд. Съел рукава у свитерочков, которые мы с Леной оставили на улице. Добрался до наших деревянных качелей и превратил их в щепочки. А так очень даже мирный был псин.

Мы с Леной, взяв бидончик, ходили за молоком. Две крохи шагали по мостику над журчащей речушкой, через лесок, по дороге в аэропорт. Издали разглядывали огромный заржавевший остов самолёта, что лежал в траве.

Заходили в чистенькую ограду – ни травинки. Ждали, когда хозяйка позовёт. Она наливала парное, с шапкой пены, почти горячее молоко в бидон.

Однажды кто-то из нас споткнулся на мостике, там была гнилая доска, и молоко разлилось. Мы пошли обратно, к хозяйке.

Но второй раз она не наполнила бидончик, велела идти и сказать маме. Отправились мы, плача, домой. После этого мама ходила за молоком сама.

Я не помню, чтобы тогда нас сильно наказывали. Но однажды заявился подвыпивший тафалар. Просил деньги на выпивку. Никто денег не дал. Я, вежливая девочка, сидела на заборе, и крикнула ему вслед:

— До свидания! Приходите к нам ещё!

Как меня ругали! А Лена переживала за меня, понимая несправедливость их возмущения.

Сладким нас не баловали. Однажды мама дала витаминки, и спрятала пузырёк в комод. Когда родители ушли, мы с Леной достали две бутылочки с витаминами и, то радуясь, то морщась – разные были слои в жёлтых горошинах, начали их катать во рту и раскусывать.

Съели всё! И никто бы не узнал, но к вечеру обе покрылись красной сыпью.

Две бутылочки валялись под кроватью. Как нас ругали! А вкус восхитительных сладко-кислых шариков до сих пор помню.

Мы очень любили рисовать. Карандаши – по 24 штуки в коробке, и там, кроме обычных цветов, были волшебные – бирюзовый, розовый, жёлто-лимонный и даже белый! Но они вечно куда-то терялись.

Однажды летом папа взялся ремонтировать пол. Отрывал доски и сбивал их плотнее, убирая щели. Как-то он вошёл в комнату, загадочно улыбаясь. И вдруг протянул нам с сестрёнкой обвязанную резинкой толстенную пачку карандашей! Как сейчас помню, пачка эта была сантиметров десять в диаметре. Насобирал под полом, они сваливались, закатываясь в щели!