Ольга Левонович – Моя прекрасная жизнь (страница 11)
Рисовать я любила очень, всегда. Сюжеты были разные. Особенно, как всем девочкам, нравилось изображать царевен в коронах. Однажды нарисовала высокую горку, по которой на санках скатывались дети. А в самой горке были черти с вилами, которые жгли костёр, и над ним – чёрный котёл. Что это, откуда? Верующая бабушка что-то рассказала?
Сестре Оле 5 лет 8 месяцев, мне 4 года, 5 месяцев.
Весеннее утро. Проснулись с сестрой, родителей дома нет, они на работе. Завтрак на столе, манная каша. А ещё гора посуды. Мы поели и стали эту посуду мыть. Налили в два тазика тёплой воды и начали играть. Сначала стаканы и кружки шли в тазик к Оле, потом ко мне. Искупавшись у меня, они иногда возвращались в первый тазик. Затем тарелки ходили туда-сюда. А когда дошла очередь до ложек и вилок, они разделились, как в общественной бане на мальчиков (вилки) и девочек (ложки), и стали мыться одни в одном тазу, другие в другом. Но вода уже остыла, в ней плавал жир от вчерашних суповых тарелок, и было невозможно отмыть ни ложки, ни вилки.
Окно кухни выходило в ограду. Оля заметила, что в ограду вошли двое. Я выглянула и увидела пожилого мужчину в плаще. Оля закричала:
— Дедушка приехал! С ним какой-то мальчишка.
Мы, не сговариваясь, бросились убирать в спальне бардак, но успели только скидать в угол разбросанные вещи.
Дедушка помог нам убрать со стола. Объяснил, что мальчика зовут Валера, он из Ленинграда и он наш двоюродный брат.
Дедушка стал распаковывать сумки и достал куриные яйца, выложил их на тарелку. Они были красные и синие. Эти яйца произвели на меня неизгладимое впечатление. Тогда я от дедушки впервые узнала, что есть такой православный праздник – Пасха.
Дед, Павел Михайлович, очень меня любил. Ставил на табуретку, объявлял: «Выступает артистка Советского Союза Оля Храпова!», и я пела или громко читала стихи:
Барабанит, барабанит
Полтора часа Подряд!
Левой, правой! Левой, правой!
Барабан уже дырявый!
Дедушка с удовольствием хлопал. Маме не нравилось, она говорила, что он испортит меня, что я загоржусь. Как можно испортить любовью, игрой? Любви очень не хватало, мама была вечно занятой и отстранённой, а отец тем более. Поэтому, когда дед умер, а было мне в ту пору лет восемь, я плакала и тосковала.
Дед усаживал на колени, угощал сгущёнкой. Мы с дедом вместе ели колбасу так: мне мясо, ему крупные куски сала, которыми была нашпигована колбаса. Мне яблоко, ему огрызок Помню, как он раскалывал крупный белый кусок сахара. Стучал по нему тяжёлой металлической ручкой вилки, и кусок рассыпался на мелкие, острые, ослепительно белые и очень вкусные кусочки. Угощал нас жареными беличьими лапками! У него голодное было детство, многое мог съесть без предрассудков. А мы, ребятня, не вникали в мелочи жизни.
Отвечал на наши просьбы: «Будет тебе дудка, будет и свисток». Он собирал нас, внучат: Валеру, сестрёнку Лену, меня, и мы ходили весной за берёзовым соком, летом на рыбалку, осенью за грибами. Мы бродили по светлому, золотистому, просторному лесу, и старались не потерять дедушку из виду.
Помню, как-то были в городе Нижнеудинске, с дедушкой спускались по лестнице в залитое ярким светом подвальное кафе. А позже в Чите с ним ходили в пельменную. Рядом с дедом всегда было уютно, надёжно, празднично. От его коричневого плаща пахло кожей и табаком.
Недавно вспомнила, что на моё семилетие дедушка подарил золотые часики на белом кожаном ремешке. Я, конечно, совершенно не понимала ценности этого подарка. Любовалась часиками, как чудесной игрушкой. Со светлым овальным циферблатом, с витыми блестящими ручками по бокам, непередаваемого розоватого цвета, блестящие. Красота. Часы болтались на моём тонком запястье, и я их выронила у зимнего колодца, в ледяную воду. Мама подобрала, принесла домой. Циферблат потемнел, они больше не тикали. Хранили их, как бесполезный сувенир.
Уже была взрослой, когда решила отремонтировать. Но за годы вся начинка заржавела и рассыпалась. Часики всплыли в памяти вдруг, как знак дедовой любви. Бескорыстной, безусловной, живой, которая и сквозь годы обогревает своим неиссякаемым ласковым светом.
Мамина сестра, Анна Зиновьевна Сатюкова (15.08.1931 — 05.02.1974) приезжала в гости, вернее прилетала на самолёте-кукурузнике, с дочкой Светой.
Как мы любили родную тётю! Она нас называла «внучаточки мои», а Света ревновала.
Тётя Аня была крупной, ласковой, тёплой. Мы любили сидеть с нею в обнимку или ходить на прогулки.
Как-то отправились в лес за ягодами, и я наступила на трухлявую берёзу, в которой жили осы. Они тучкой вылетели, стали носиться, с гудением, вокруг.
Несколько штук цапнули меня, и тётя Аня, плача, бегом принесла меня, опухшую, на руках домой. Всё обошлось, но с тех пор я в лесу ни за что не наступаю на старые трухлявые берёзы под ногами.
Тётя Аня умерла рано, от рака. Мама боялась, что она тоже не проживёт больше. Но пережила сестру на полтора десятка лет.
На фото: тётя Аня несёт меня через ручей.
Снимок на память. Слева направо: тётя Аня, Света, мама, ниже я и сестра Лена.
У мамы в Алыгджере была подруга. У неё в доме всегда была чистота, пол застелен полосатыми половичками. Она нет-нет, да и проходила по дому с веником и совком. У нас такой сверхчистоты отродясь не было. Хотя мама мыла полы, загнав нас на диван, чтобы не мешались.
Подруга угощала нас домашним печеньем, необыкновенно вкусным. Круглые печенья, с дырочками, наколотыми вилкой. Мы с сестрёнкой играли, считали, у кого сколько дырочек на печенюшке. А подруги пили чай за столом.
Мамина приятельница работала где-то в торговле, и у неё дома, в тёмном уголке, стоял бочонок с ароматным подсолнечным маслом. Она наливала масло для мамы в зелёную стеклянную бутылку.
Мне нравилось ходить в гости. А папа был недоволен. Он, мы смутно понимали это, маму ревновал, ко всем на свете. К какому-то учителю-художнику, который нарисовал портрет папы в шляпе, карандашом. Прекрасный портрет. И натура тоже. Папа был красив.
Когда у отца было хорошее настроение – для всей семьи был праздник. Он играл на гитаре, пел романсы. Родители любили сказку кошкин дом, часто читали наизусть. Папа рассказывал сказки очень интересно, с продолжением, с новыми подробностями. Никогда не повторялся. Мы очень любили их слушать. Позже баловал своих внуков чудесными историями с продолжением.
Весной 1969 года мы с сестрой простыли. Виноваты сами были, бегали по снегу босиком, на спор, кто дольше пробегает. Помню участки мокрого снега на коричневой земле и наши отпечатки босых ног. Мне шёл шестой год, Лене было четыре. Обе заболели. Не знаю, как и чем нас лечили, но я заработала осложнение. Отказали ноги. Воспалились косточки в голеностопах. Ползала на коленках, больно было вставать. В августе мама повезла меня в Нижнеудинск, в больницу. Оставила там лечиться. Лена очень без меня скучала.
Определили – ревматизм. В больнице был мой День Рождения, исполнилось шесть лет. Помню, как дети отобрали печенье, что оставила мама. Обидно... Но зато как гордилась, когда при заборе крови из пальца меня поставили в пример:
– Посмотрите, – сказали мальчику старше меня, – она маленькая, а не плачет!
Вылечили, только косточки на стопах остались немного изменённые.
Что сказать о моей болезни... Ревматоидный деформирующий полиартрит — это заболевание, когда иммунная система ошибочно атакует здоровые ткани собственного организма, организм убивает сам себя. Причины её до конца не изучены, но известно, что в основе лежат переохлаждение и стресс. Да, я получила мощное переохлаждение в пять-шесть лет. А насчёт стресса... В детстве не помню особенных потрясений. Бывало, ругали, наказывали, как у всех. Когда подросла, лет с десяти-одиннадцати, стала всей душой реагировать на ссоры родителей. Дело дошло до того, я об этом сказала психологу на приёме, что в родительском доме постоянно думала: как хорошо было бы, чтобы я была, но меня как бы не было, во время семейных бурь хотелось стать невидимкой. Психолог воскликнула: «Это программа самоуничтожения!».
Болезнь дремала во мне до тридцати лет, а потом как поднялась, как обрушилась, и вторую половину жизни держит меня в своих крепких объятиях.
В ту зиму мне было шесть, сестрёнке – пять. Помню, мама перемыла полы, настелила домотканые полосатые половики. Валенки поставила сушиться на приступок печи.
Ночью нас разбудили. Валенки были тёплыми, а пуговицы пальто никак не хотели застёгиваться под торопливыми мамиными пальцами. Света не было, но комната была озарена необычным трепетно-красным светом.
Сестру и меня вывели во двор. Горел соседний дом, от нашего его отделял небольшой огород. Папа убежал на пожар, захватив ведра. Там, у огня, суетились тени, в темноту красиво взлетали искрящиеся головешки, было весело и немного страшно.
Мама металась, выносила вещи. Какая-то соседка отчаянно колотила в окно с улицы, думая, что мы ещё спим. Мама рассказала потом, что она резко обернулась к окну, держа в руках ящик от комода, нечаянно задела ребристым краем стекло. Оно с треском рассыпалось, и соседка унялась.
Потом говорили все, что, на наше счастье, ночь была удивительно безветренной, и дом сгорел, как свечка. А причиной пожара была керосиновая лампа, опрокинутая пьяным тофом в чуме. Сгорел и чум, и дом. Уцелели тоф и ковёр на полу. Ковёр был настолько забит песком и грязью, что оказался не по зубам огню.