Ольга Левонович – Моя прекрасная жизнь (страница 12)
Позже мы с Леной, сестрёнкой, презрев мамины запреты:«Свалитесь в какое-нибудь подполье!», бродили по пепелищу. Стоял непонятный запах, и сердце билось. Из пепла торчали проволока и обгорелые гвозди, и ничего, чем можно было поиграть, мы не нашли.
Много лет спустя, мама на печке во дворе калила на железном противне землю для рассады. И я примчалась на этот жуткий и волнующий запах.
— Чем пахнет?!
— Горелой почвой, — пожав плечами, сказала мама.
Я вспомнила. Это был запах пожарища.
Мы с сестрёнкой часто бегали играть через дорогу, к Маринке Шибкеевой, моей ровеснице. Приносили лоскутки – мама шила нам с Леной платишки, обрезки отдавала нам. Мы из тряпочек делали кукол, мама научила. Наряжали их в разноцветные платьица, и очень их любили.
Бабушка Маринки Шибкеевой, высокая старая тофаларка, зимой и летом ходила в тёмном длинном платье. Я думала, что она немая, и очень удивилась, когда услышала, как она бранит подружку мою.
Маринка рассказывала, что бабка, когда была молодая, одна ходила с рогатиной охотиться на медведя. И всегда приходила с добычей.
Ещё была история. Русский пастух, пьяница и сквернослов, покалечил бабкину корову, обломав ей рог и повредив глаз. А бабку, говорили, обложил скверными словами и замахнулся кнутом. Она и сказала:
— Год поживёшь.
Через год он помер. То ли от водки, то ли от страха.
К бабке шли, если терялась какая из животин. Тогда она выходила на высокое шибкеевское крыльцо без перил, прислушивалась к чему-то, замерев. Потом говорила, к примеру:
— Пеструшка твоя вон в той пади. Отелилась, телёночек при ей скачет
И никогда не ошибалась. Все бабку побаивались. А мы, маленькие, нет. Я знала, что она Маринку любит и нас, её подружек, не обидит.
В наши с сестрой обязанности входила покупка хлеба. В одно летнее утро мы с сестрой, как обычно, вооружились авоськой, сетчатой сумкой, которая в сложенном виде напоминала верёвку. Деньги доверили Оле, ей было уже почти шесть лет, и она умела считать. Мы зашли за соседской девочкой, Шибкеевой Мариной. Ей было шесть лет.
Магазин был неблизко, нужно было долго идти по центральной улице, которая пролегала параллельно речке. Речка Уда была каменистая и быстрая, на другом берегу были видны скалы.
Дойдя до магазина, мы попадали во дворик. С одной стороны дворика был продовольственный и продуктовый магазины, с другой – хлебный ларёк. Хлеб продавали на разновес, булки были большие, и в авоську их входило только три штуки.
В этот день мы пришли рано, хлеб ещё не испекли. Пекарня была за ларьком. Ждать было скучно. Маринка предложила сходить, проведать её бабушку. Та жила на берегу реки, недалеко от магазина.
Вход в домик Маринкиной бабушки был со стороны реки. Небольшое крылечко, дверь занавешена тёмной тряпкой. За дверью был небольшой коридорчик, и была ещё одна дверь, тоже завешенная. В неё прошла одна Маринка. В доме пахло топлёным жиром и шкурами. Запах был тяжёлый, густой, но не противный.
Бабушка встретила нас неприветливо, что-то стала кричать на непонятном языке. Мы испугались и все трое побежали от дома вниз к реке. Там залезли в лодку и спрятались. Марина сказала, что бабушка ругала её за то, что она привела в дом посторонних.
Мы сидели, и не заметили, что лодку течением оторвало от берега и понесло. Я видела, что на крылечко выбежала Маринкина бабушка. Она махала худыми коричневыми руками. Лодку развернуло и прибило вновь к берегу, ниже по течению. Мы благополучно вылезли и убежали.
Дома об этом происшествии не рассказывали, так как знали: за такие проделки придётся долго стоять в папином кабинете возле печки в углу, да ещё гулять долго не отпустят.
Так состоялось наше первое знакомство с Шаманкой. Позже я от Маринки узнала, что её бабушка – шаманка, и у неё в служении духи от трёх её покойных мужей.
Мама, как я понимаю, попав с восьми лет в детский дом, навсегда осталась в душе ребёнком. Детским лидером. Она очень любила что-то организовывать и вести за собой. Активно готовилась с учениками к праздникам. На Новый год в классах клеили длинные бумажные цепи, делали разноцветные фонарики и другие игрушки. Перед Первым мая мастерили цветы из бумаги, на демонстрацию.
Но самым впечатляющим был праздник на День пионерии. На поляне строился трёхметровый костёр из жердей и веток. Днём играли, пели песни, а когда наступал вечер, темнело, торжественно разжигали костёр.
Пламя поднималось высоко-высоко, сыпало искрами, на лицах играли оранжевые отблески Языческий ритуал, потрясающий душу.
Отец, очень проникновенно, исполнял на семиструнной гитаре романсы. А мама умела и любила играть на баяне, аккордеоне, балалайке, мандолине.
Однажды она решила записать свою игру на аккордеоне. Принесла из школы катушечный магнитофон. Установила микрофон.
Мы от восторга прыгали на диване в соседней комнате. В итоге, когда мама включила запись, музыки почти не было слышно, её перебивали наши вопли.
В Алыгджере был клуб, где силами местной молодёжи даже спектакли ставились. Мы, малышня, смотрели как-то «Сказку о рыбаке и рыбке».
Рыбка была толстая, в блестящем жёлтом платье. Нарисованное море волновалось, потому что кто-то за сценой отчаянно трепал край холста. А Дед с Бабкой ютились в избушке, сооружённой из старых рам, которая сильно напоминала чум.
Сказка очень понравилась, и долго снилась по ночам, особенно рыбкино платье.
Алыгджерская школа была большая, двухэтажная, новая. На первом этаже был спортзал. Там и проводились новогодние праздники.
С чьей-то лёгкой руки любимым новогодним костюмом был «черт». Каждый год, несмотря на усилия учителей разнообразить костюмы детей, вокруг ёлки собиралась целая армия чертей: в чёрных трикотажных костюмах, с верёвочными хвостами, рогами всевозможных размеров, с вымазанными сажей рожами. Черти, Дед Мороз и Снегурочка. Ничего себе Новый года, да?
Когда родился Паша, мне только-только исполнилось семь лет, я пошла в первый класс. Помню, как навещали маму в больнице. Через два месяца после рождения сына мама вышла на работу в школу. Бедного братика сдали в ясли. Я и то своим детским умишком понимала, какое это страшное место. Все плачут, маленькие лежат по кроваткам, постарше – ползают в манежах. Серьёзные молчаливые нянечки ходят среди ора и шума. Мама прибегала на большой перемене, кормила грудью сына, и снова на работу.
Паша долго не задержался в яслях. Там он быстро начинал болеть, и его забрали домой, Лену определили ему в няньки. Он ревел, лёжа в кроватке, нянька забиралась к нему в кроватку, ложилась рядом, и они плакали на два голоса. Лена и в школу пошла с восьми лет, всё водилась с младшим братом.
Помню, как мы нянчились. Паша сидел в корпусе от летней коляски, что стояла на столе. Рядом на стуле – таз с водой, после стирки. Мама отлучилась за водой для полоскания, ушла на колодец. Девятимесячный Паша встал, покачнулся, потерял равновесие, и упал в таз! Вместе с тазом полетел на пол. Я схватила мокрого тяжёлого братишку, отдала брата сестрёнке, побежала за мамой...
Утречком заглянула в соцсеть, в «Одноклассники», и увидела, что в друзья сделал заявку мой младший брат. Меня охватило радостное чувство. Такое, когда что-то теряешь и неожиданно находишь. Мне кажется, что где-то на подсознательном уровне у меня к нему остались материнские чувства. Я вспомнила детство.
Пашенька, так зовут моего брата, родился, когда мне было пять лет и десять месяцев. Это был 1970 год. Удивительно, но молодое поколение не знает, что раньше мамочкам давали 56 дней после родов, и нужно было выходить на работу. Не работать было нельзя. В то время за тунеядство могли и в тюрьму посадить.
Я смотрела на братика, как на живую куклу. Коляски ещё не было. Мама положила свёрток на кровать, выбрав большую подушку. Сделала в середине углубление и положила туда свёрток с ребёнком. Он спал. Поручила мне за ним смотреть и ушла по делам. Папа и старшая сестрёнка Оля были в школе. Братишка проснулся и стал ворочаться. Он был крупным ребёнком и сильным. Сначала он освободил ручки, потом распинал пелёнки ногами, включил свой краник, описал свою голову и всё вокруг. Мокрым ему лежать не понравилось, он стал кричать. Я испугалась и заплакала. Но никто к нам на помощь не пришёл. Пришлось перестать выть, вытащить из-под него мокрую пелёнку, укрыть его сухой. Может быть после этого, а, скорее, от безысходности, но мама всё чаще стала оставлять меня нянчиться с братом одну.
Утром мы с мамой относили Пашу в ясли. В яслях его сначала разворачивала врачиха и осматривала. Потом уносила в другую комнату, где были манежи, с деревянными ограждениями, как телятник. Детки в нём ползали. Пол был устелен матрасами с клеёнкой, валялись игрушки. Самые маленькие дети лежали в кроватках. Детей было много. Кто гулял, кто ревел. Пашенька в яслях быть не смог, у него всё время после яслей начинался понос, маму вызывали, и она забирала его домой. Купили брату коляску. Она была большая, белая, с голубыми вставками.
Это сейчас коляски делают высокими, чтобы не нагибаться, а раньше они были низкими. Может от того, что присматривать за детьми было некогда, а выпадет – останется жив и здоров.
Всё бы ничего, но брат был тяжёлым, а во мне весу-то было мало. И когда я надорвала пуп, на подмогу вызвали бабушку Елену.