Ольга Левонович – Моя прекрасная жизнь (страница 13)

На фото: наша троица, я, брат Паша и Лена. 1971 год.

Эта болячка меня преследовала до рождения своих детей, а потом ночные кошмары, когда кажется, что тебе в живот вонзают палку с тупым концом и кричишь от боли, кончились. И не надо было всё время перевязывать пояс на уровне пупа.

По приезду бабушки снова вернулось детство. Бабушка пела песенки, рассказывала сказки, особенно часто про Крошечку-Хаврошечку и её коровку. Делала нам зайчиков из платков. И всё время выходила на улицу, провожать улетающие самолёты-кукурузники, тяжело вздыхала и говорила, что опять улетел без неё.

Потом был переезд. Слёзы на завалинке школы, когда меня в семь лет в школу не взяли, так как яслей не было, а детский сад только с трёх лет. Брату тогда было два года.

Осенью мне исполнилось семь лет. Я пошла в первый класс. Мама объяснила, что будильник показывает время:

— Видишь, осталось пятнадцать минут, и начнётся урок. Беги скорее — и так почти каждое утро.

Была я страшной копушей. Ещё в детском саду во время обеда что только не делали: и ругали, и в «общество чистых тарелок» записывали, но ничего не помогало – я поднималась из-за стола последней. И в школу собиралась не быстрее. А будильник с круглой рожицей смотрел на меня и был неумолим.

Я, как многие школяры до и после меня, сделала «открытие»: если повернуть ключик на задней крышечке будильника, то стрелки дарят лишние пять-десять минут.

И ведь это был не обман взрослых, я серьезно верила, что времени – прибавляется И только после строгого маминого объяснения поняла, что время – не обманешь, несмотря на сговор с будильником

Помню первую учительницу, её вытянутое узкое лицо. Мне кажется, её звали Анной Ивановной, впрочем могу ошибиться.

Ученицей я была примерной. Писала, считала, читала, мастерили что-то. Длинный метр клеили из бумаги в клеточку. На переменах я потихоньку ела печенье, которое прятала в кармашке фартука.

Осенью мы всем классом отправились в поход, на развалины кирпичного завода. Помню очень красивую осеннюю природу. Расположились на отдых. Не знаю почему, но мама мне дала не вареные яйца, а сырые. Думала, что мы готовить что-то будем там, в лесу? Она часто бывала непрактичной. Учительница начала возмущаться, а потом сказала:

— Вот какие яйца принесла, такие и ешь!

Я как-то их съела, через слёзы, с отвращением. Жуть... С тех пор ни за что не ем сырые яйца.

Так что особой любви учительница во мне не вызывала.

Было фото нас, первоклассников. Стоим, человек десять, с долговязой учительницей, и практически все ученики, кроме меня, лысые. Почти все – дети тофов, тофаларов. Избавляя от вшей, мальчиков и девочек стригли налысо.

У меня оставались волосы, на которых красовались два больших банта. Может быть поэтому на последнем звонке меня, первоклашку, нёс на плече старшеклассник, а я звонила в колокольчик, тоже с бантиком.

Я окончила первый класс, и летом мы уезжали из Алыгджера, сказки моего детства. Он долго снился мне потом. Да и сейчас, мне кажется, я без труда найду дорогу. От аэродрома по тропинке, через берёзовый лесок, по мостику, по песчаной дороге мимо бани на взгорок, к нашему дому. Где все, как прежде: простенькие шторы, домотканые половики, шкаф с книгами и наши с Ленкой игрушки, в коробке, в углу

Воспоминания об Алыгджере – самые-самые светлые. Когда я думаю об умершей маме, то вспоминается почему-то алыгджерский луг, пестреющий цветами, и горный водопад. Кусочек рая на земле.

Жимбира

Летом 1971 года наша семья вернулась из Иркутской области в Читинскую. Я перешла во второй класс. Отец получил назначение: Карымский район, село Жимбира, восьмилетняя школа.

Слово «Жимбира» бурятское, значений несколько. Кто-то связывает его с названием рыжего зверька-грызуна, полевого суслика, которого тут называют жумбурка, жимбура. Но я в школе исследовала этот вопрос, и у меня своя версия. Иной перевод слова – «золотой песок». Действительно, совсем рядом был Васильевский золотой прииск, где раньше мыли золото.

Село наискосок разрезано трассой, по которой летят машины. Вернее, летят они по направлению Агинск-Чита, а наоборот – тянутся в гору.

Когда едешь со стороны Читы – леса почти нет. Низкие пологие сопки, открытые пространства. А вот сразу за Жимбирой – леса. Светлые, просторные. Берёзовые и сосновые. Очень любили мы эти берёзовые колки, сосновый лес.

Если ехать из Читы, то при въезде в село слева с трассы уходит вбок длинная улица. Справа – другая, покороче. Чуть дальше тянутся две параллельные трассе улицы. Одна повторяет линию трассы, другая расположена за сырым логом, за речушкой Дулюнкой.

Улицы длинные, песчаные, на велосипеде хорошо ездить только после дождя – песок становится твёрдым. Мы жили на улице, что шла вдоль трассы. И школа была там же.

Оказалось, что в селе много татар, у них и кладбище своё было, на котором покойников, рассказывали, хоронили в яме в сидячем положении. У них очень была развиты ворожба. Я тогда не имела об этом ни малейшего представления. Но инстинктивно сторонилась бабушек в необычно повязанных платках. Они накидывали платок на голову и завязывали верхние концы под подбородком. Не складывали платок треугольником.

Поначалу, на лето, семью нашу из пяти человек поселили в классе начальной школы. Мы с сестрой бродили по коридорам, рассматривали классы. Мне до сих пор снится эта маленькая школа. В ней было всего несколько комнат. За окнами темнел таинственный сад, и ночью страшно было туда смотреть.

В одном из классов отец разобрал вещи. Он привёз чучела с собой. Например, голову горного козла архара, у которого снимались блестящие витые рога, а под ними были ещё небольшие рожки. Голову северного оленя. Рога, с которых со временем облез пушок, папа раскрашивал масляными красками, разложив их на столе. Я вертелась рядом и во все глаза наблюдала за процессом.

С сестрой мы играли во дворе, обнаружили странную бочку с квадратной дырой на боку и превратили её в домик.

В школьной просторной ограде много чего можно было исследовать. На южной стороне школьной ограды был невысокий холм, на котором располагался школьный сад, обнесённый высоким забором. Под холмом — основная школа, которая казалась мне огромной, длинная, деревянная, с синими окнами. На горе ещё был домик-мастерская, где позже проходили уроки труда, и мы работали на столярных станках. При входе на территорию школы притулился домик-колодец.

В домишке этом, совершенно сказочном, закопчённом, пахнущем баней, была печь и настоящий колодец с воротом, ведром на железной цепи. Под крышкой, в глубине, была глухая вода.

На другой стороне двора, за школой, были дощатые белёные туалеты. В стенах – щели, на полу огромные дыры.

За туалетами шли ряды поленницы, школа отапливалась дровами. Далее в широкой траншее было настоящее бомбоубежище. Глухое, длинное, с нарами. Но туда страшно было заходить – взрослые ли, дети ли, превратили его в туалет, запах стоял ужасный.

Дом для директора школы ещё строился, и нас поселили в крохотном домишке, недалеко от автобусной остановки. Мы с сестрой тут же отправились исследовать кладовки, сарайчики. В дощатом сарае на улице отыскалась волшебная вещь. Это был длинный брусок прозрачного пластика, зеленоватого. Если смотреть с торца, то виделся длинный коридор со светящимися стенками. Меня эта находка заворожила. Словно там, в коридоре, обитали волшебные существа, или это был длинный бальный зал.

В кладовке была старинная прялка, большие бутылки. Нашли подшивки журналов «Крокодил» и «Мурзилка». Я не могла от них оторваться, а сестрёнка просила почитать. Я не откликалась, и очень её этим огорчала.

А мама нашла в кладовке банку с коричневым вязким веществом. Принесла папе:

— Не пойму, повидло, что ли?

Он в шутку:

— А ты лизни.

Она и вправду лизнула.

— Тьфу, солидол!

Смеялись все.

В баньке обнаружились деревянные кадушки, деревянный ковш! За баней был плетень из ивняка, который давно пустил корни, зазеленел и превратился в живую изгородь. В садочке росли кусты смородины.

На фото: отец в Жимбире с крольчатами.

В доме была только одна комната, и стояла перегородка, отделяющая кухоньку от спальни. Стояла большая печь, её можно было обойти, и даже бегать вокруг неё. В кухне, в полу была вырезана крышка, под ней – глубокий подпол. Лена упала туда однажды, порезала колено об осколки банки, и шрам остался на всю жизнь.

Родители быстро обзавелись хозяйством. Отец построил клетки и поселил крольчат. Они бегали в школьном саду, там он их и поймал.

Позже папа летал в гости к сестре в Алма-Ату, и оттуда привёз жёлто-чёрных щеглов в маленькой клетке и двух породистых крольчат-великанов. Вместе с местными, кролики дали огромный приплод. Для птичек отец соорудил просторную прямоугольную клетку. Низ из фанеры, верх – из проволоки. Щеглы пели мелодично. Кормили мы их семенами конопли и подсолнечника. Много лет спустя я в Подмосковье услышала знакомое пение, потом в цветущей яблоне разглядела знакомых милых птичек. Словно привет из детства.

Папа купил мотоцикл без коляски и пристроил в один из сарайчиков. Приобрели родители и телевизор. Он был черно-белый, вернее, сине-белое было изображение. Которое частенько рябило, ветер тревожил антенну на крыше.