Ольга Левонович – Моя прекрасная жизнь (страница 8)

Отец в то время служил в милиции, на аэросанях, санях, на глиссере по Оби начальника возил.

По рассказу моей мамы, рожать в Мужах было опасно. Её, беременную, положили в больницу, на обследование, и странная была там история. Какие-то сплетни, словно тучи мошкары, вились над головой. Какие-то выдуманные диагнозы, которые совершенно были опровергнуты, когда мама вырвалась в Салехард. У неё был цистит, а ей поставили диагноз «венерическое заболевание». С чего бы это! Она девушкой замуж вышла, и отец был невинен, не изменяли друг другу. Тем не менее, диагноз висел над головой, и мамочку, беременную мною, несколько месяцев продержали в больнице. Это было неспроста.

По маминым словам, была некая медсестра, которая засматривалась на моего молодого отца. Не могла смириться, что он выбрал приезжую девушку, и обещала «извести младенца» (меня, то есть). И мама, всем своим детдомовским чутьём ощущавшая опасность, перед самыми родами вдруг перебралась в Горки.

16 августа 1963 года Елена Ивановна дала телеграмму сыну: «Нина родила». А следующий катер, что перевезёт через реку Обь, должен был быть через несколько месяцев.

Августа Павловна рассказывала: «Обь – большая, огромная, разлилась перед морской губой. А Михаил не стал ждать катера, поехал на моторке. Была непогода, дул ветер, волны – с многоэтажный дом, другого берега не видать. Морские суда ходили хорошо, но на лодке Он умел плавать, управлять лодкой. Умел идти поперёк волны, забираться на гребень, спускаться наискосок, скользить Люди в Горках стояли на берегу, смотрели, как он плывёт. Нашёлся безумец, плавать в такую погоду!».

Рассказ папы моего, Михаила Павловича: «В пятидесяти километрах за Салехардом широкая, с протоками, Обская губа. Десять-двенадцать километров ширины. Там гибли, бывало, морские суда. Мелководная, могла выдавать нечётное количество волн. Третий, четвёртый, девятый вал а потом р-раз – и нет волны, корабль попадал в ловушку... Корабли там возили нефть, наливные суда, почти подводные. Идут, под водой почти, и эти нечётные волны переламывали их пополам. Я туда не совался. Хотя попадал в похожую ситуацию.

Берега рек и проток илистые, низкие, топкие. Но дальняя протока была нормальной. Добирался на катере, по протокам. Там Марьина дыра, пятьдесят километров. Потом – по Большой Оби, двадцать километров. И попал в шторм. Волны высокие, между ними оказываешься – как между двух домов. Плыл на лодке-казанке дюралевой, мотор двухцилиндровый, бак десятилитровый. Справился».

На фото: папа, мама и я. 1963 год

Папа не раз вспоминал ту невероятную поездку, в которую пустился, чтобы увидеть свою первую дочь. Там был страшный момент, когда мотор заглох, и отец пытался его завести, тщетно дёргая шнур. Его быстро несло на баржу. И разбило бы о борт, если бы он, сохраняя хладнокровие, не пытался снова и снова оживить мотор. И буквально в считанных метрах мотор завёлся! Папа мой, слава Богу, остался жив!

Родители позже вернулись в Мужи. Бабушка с дедушкой, тёти приезжали в гости. Все меня любили, просто был океан любви, дал Господь, чтобы напитать на всю последующую жизнь.

На фото: с тётей Гутей.

Тётя моя, Августа Павловна, рассказывала, что дедушка Павел заболел, пенсию получил по инвалидности и решил увольняться, переезжать с бабушкой, Еленой Ивановной, в Читу. К тому времени три тётки мои, Зоя, которая уже была замужем за геологом Рудольфом Владимировичем Балакшиным, Августа и Люба жили в Чите, Ольга с мужем Виктором – в Ленинграде.

Мои мама с папой тоже решили ехать в Забайкалье. И началось путешествие через всю страну, из Тюменской области в Читинскую.

Мне шёл второй год, а я помню поезд, коридор и вереницу окон, а за окнами – белое пространство, залитое солнцем! И помню музыку, что звучала по радио, название которой узнала много лет спустя — «Неаполитанская песенка». Почти сутки ехали вокруг озера Байкал!

Мама как-то вспоминала, что бережливая Елена Ивановна захватила все свои чугунные сковородки. Тяжесть была невероятная.

Зое к тому времени дали квартиру, но она уехала к мужу Рудольфу в экспедицию. Пришлось всем расположиться в квартире, которую снимали Гутя с Любой. Жили они в полуподвальной квартирке, почти вровень с землёй. Было две комнаты, одна большая, вторая – крошечная, в ней только одна кровать помещалась.

В квартире этой Гутя с Любой прожили четыре года. По словам тёти, у дедушки была пенсия 50 рублей, у бабушки тоже, сама Гутя в садике работала, заканчивала пединститут, получала 45 рублей, у Любы была стипендия 20 рублей. Дед решил искать работу. Инвалидность давали на один год. Ходил по организациям, нигде его не брали.

Квартира была очень холодная, печь топили дровами, которые надо было пилить, колоть, складывать в поленницы. В сильные морозы Зоя звала жить к себе. А над подвалом, на втором этаже, жили Токаревы. И жаловались – когда вы не ночуете дома, у нас полы ледяные. А натопите – и у нас тепло.

Я помню этот подвал и комнатку эту. Там стоял узенький диван и висел яркий полосатый коврик на стене, а в подвале – полутемно. Прожили там совсем недолго.

После окончания школы, когда училась в Чите, всё мечтала найти этот дом. Но тщетно. Догадалась спросить у тёти. Она рассказала, что дом давно снесли.

Рассказывала Августа Павловна, что в то время районы делились на сельские и промышленные. Папа решил ехать с семьёй в промышленный район. Выбрал село Кадая. Там жили ссыльные, и, как потом выяснилось, был радиоактивный воздух, пыль, вода, открытые рудники... Туда, следом за нашей семьёй, уехали и дед с бабушкой. Бабушка водилась со мной, папа с мамой работали. Дедушка, приехав из Кадаи, заболел, и у него случился второй инфаркт. Лежал в больнице, сердце обкалывали новокаином, Гутя с Зоей навещали его. Выписался, поехал за бабушкой.

У Зои была знакомая портниха, у которой жил пёсик Топсик, коричнево-шоколадный, с длинными ушками спаниель. Портниха уехала в отпуск, а пёсик жил в комнате с дедушкой. И так привык к нему, что не захотел жить у прежней хозяйки. Позже, едва выводили на прогулку, вырывался и бежал к дому деда. В конце-концов дедушке его и отдали. Я помню этого чудесного пёсика.

На фото: мама, бабушка, папа и я.

На фото: дедушка, бабушка, папа и я.

В Кадае мы ходили на ферму за молоком. Шли с дедом долго вдоль большой зелёной горы. По каким-то мосточкам, журчала синяя вода. Кругом всё было усеяно коровьими лепёшками, и я всё повторяла: «Каки много-много».

Этот случай мне рассказала бабушка. Я, маленькая, стояла в кроватке, и вдруг бабушке пришла мысль забрать меня из кроватки, и унести в кухню. Она взяла меня на руки, и только вышла из комнаты, как раздался удар, дом содрогнулся, раздался треск.

Заглянув в комнату, бабушка увидела, что из стены торчит бревно, которое прошло над кроваткой. Пьяный тракторист на тракторе врезался в угол дома и выворотил бревно.

Папа с мамой пошли в отпуск и начали искать другую работу. Решили ехать в сельскохозяйственное поселение. Выбрали Талачу, в которой прожили около трёх лет.

Мама с папой решили, по совету тёти Зои, поступить в педагогический институт, на заочные отделения. Мама – на факультет русского языка и литературы, папа – на факультет географии-биологии. Даже успели вступительные экзамены сдать.

Мама почувствовала себя неважно, прекратились месячные, и отправилась к гинекологу. Причём, по паспорту Гути, так как прописки в Чите не было. Она в то время кормила меня грудью, и даже помыслить не могла, что забеременела!

В семье считалось, что, пока женщина кормящая, происходит «замена», и забеременеть нельзя. Оказалось – беременна, да ещё срок большой. 17 ноября 1964 года родилась моя сестрёнка Леночка, драгоценная моя душа. Разница между нами всего год и четыре месяца.

На фото: сестра Леночка. 1964 г.

Бабушка с дедом ездили каждый месяц в Читу, за продуктами. Возвращались в Талачу, подолгу с нами жили. Папа учился в пединституте заочно, ездил на сессии. Мама работала в начальной школе, и некоторые ученики до сих пор помнят свою первую учительницу.

Трудно было с двумя маленькими дочерьми? Ещё бы! Но мама была человек неунывающий. У нас не выводились девочки-помощницы.

Талача — небольшое село в Забайкалье. Сопки, деревянные дома, высокое забайкальское небо. Дом – большая комната с печкой. Вместо перегородки – штора, в квадратиках-кружочках. Когда перед побелкой мама снимала штору и занавески с окон, дом становился просторным, огромным. Мы с сестрёнкой носились кругами, пробегая за печкой.

На фото: в Талаче. Мама в шапочке. Рядом в платке Валентина Андреева, соседка.

Стены домика были без штукатурки, бревенчатые, между ними были прибиты реечки. На стенах, высоко, висели воздушные шарики, до которых мы не могли добраться и просили маму дать их нам поиграть.

Мебели было совсем немного. Большой стол, кровати, на кухне шкаф с дверцами, в котором мы любили устраивать себе домик, в котором двери открывались и закрывались.

Летом огород, засаженный картошкой, украшали высокие подсолнухи. По тропинке через огород можно было спуститься к небольшой речушке, в которой мама купалась, а девочки-школьницы за нами присматривали. Мама расстилала покрывало, мы играли, мама читала книжку.