Ольга Левонович – Моя прекрасная жизнь (страница 7)

«Было уже тепло, снег начал подтаивать и оседать. Под снегом зажурчали ручьи. Я помню, как несколько раз теряла, проваливаясь в снег, валенок. Его засасывала вода, и приходилось разгребать снег, чтобы освободить пустой валенок.

В эти тёплые дни большие ребята избили воспитательницу. И надо же было мне оказаться неподалёку и всё видеть. Многих ребят я уже знала, а вот что рассказывать директору о том, что случилось, значит ябедничать, этого я ещё не понимала. И попалась.

Кто-то сказал мне, что парни меня караулят, чтобы отлупить. Я стала прятаться. После школы уходила к деревенской подруге (её бабушка жила в Сатюках, а родители – в Белой), сидела там до темноты, а потом потемну пробиралась в детский дом. Сначала в столовую, потом сразу в спальню.

Но в какой-то день я потеряла бдительность и оказалась в кругу больших парней. Они и не разговаривали со мной. Столкнули в снег и начали пинать ногами. Мне кажется, я даже потеряла сознание.

Или кто-то спугнул моих обидчиков, или они сами решили, что так и убить можно, но, когда я очнулась, никого уже не было. Рот, карманы, валенки – всё было полно снега. Всё тело болело. Я даже сразу подняться не смогла и долго лежала в снегу. Было темно. Всё же я заставила себя подняться, и пошла в здание.

Синяки сходили долго, но переломов не было. Считаю, что ещё легко отделалась. Но поняла одно: ябедничать никогда и ни на кого нельзя. Осознав это, я поняла и другое. Не надо бояться, когда тебя бьют, надо только голову не подставлять. С тех пор я старалась в обиду себя не давать. В драку лезла смело, но помнила: надо беречь голову».

На фото: мама-детдомовка.

Добавлю от себя. Всю жизнь, до конца дней своих, мама страдала от сильных, а порою невероятных головных болей. Читаешь дневники, которые она мне оставила, вручила со словами: «Бери, может быть когда-нибудь напишешь обо мне.», и часто об этом: «голова болит» И мне всегда думалось, что головные боли – последствие того нападения.

Много чего из маминых рассказов осталось только в устных рассказах.Как однажды весь класс наказали многочасовым стоянием за надпись на школьной доске «Людочка Пучеглазка».

Как собирали поздней осенью колоски в поле и шли с окоченевшими ногами, а мимо проезжала машина с солдатами, и один бросил ей ботинки: «Носи, сестрёнка!». Ботинки были непомерно велики, но это было тепло и радость

Рассказ мамы: «Незаметно прошло лето. Бегали на речку рыбу в банки ловить и купаться. Тогда я и плавать научилась. А июле детский дом расформировали, и нас, будущих четвероклассников, повезли в Омутнинский район Кировской области, и я, впервые в жизни, увидела поезд на станции Фалёнки. Мы стояли на перроне, на нас медленно надвигалась громада локомотива. С любопытством и испугом смотрели мы на приближающийся поезд. Но когда он поравнялся с нами, машинист дал гудок, и мы бросились врассыпную.

Помню машину с женщинами-украинками. Они сидели на скамейках в кузове и пели какую-то протяжную песню. Пели печально и красиво. Мы слушали их, пока машина не ушла.

Здесь, в Афанасьеве, я встретила первую учительницу, которую запомнила. Весной её наградили то ли медалью, то ли орденом, и мы все радовались за неё. Всем классом встречали её перед занятиями и провожали домой после школы. Здесь я впервые стала учиться без троек».

А училась моя мама Нина хорошо, несмотря на то, что переводили из одного детского дома в другой. Яранский – последний, который она считала домом родным и скучала, и любила ездить туда в гости.

После окончания средней школы маму, с другими девочками, отправили на учёбу в Ленинградское педагогическое училище номер два, которое готовило учителей начальных классов. Это было необычное училище, уникальное в своём роде. Очень сильные были преподаватели. Я, работая в начальной школе, учила детишек математике по сборнику Бантовой, а она была маминым наставником!

Мама училась легко и с радостью. Кроме изучения предметов, были лыжные прогулки, прыжки с парашюта в кружке, и – музыка. Мама, услышав мелодию по радио, легко называла автора и название произведения. Сама она была музыкантом-самоучкой, могла подобрать на аккордеоне любую мелодию. Кроме аккордеона, играла на пианино, гармошке, баяне, мандолине, домре, балалайке, гитаре. А сколько она читала! Что ни день, новая книга.

Нина летом ездила в гости к сестре, Анне, у той уже была на руках маленькая дочь Света, моя двоюродная сестра. Иногда навещала родню в деревне, была дружна с двоюродной сестрой Тоней. Помогала по хозяйству, ездили с Тоней на велосипедах. Однажды навестили родную деревню, Сатюки. Дом, где жила с бабушкой, уже разваливался, страшно было заходить. Бегала с двоюродными сёстрами и подругами на танцы. Нина танцевать очень любила. Девушка была простая, весёлая и серьёзная, всё в ней гармонично уживалось, и к ней сразу тянулись люди, а дети ходили за нею гурьбой.

Мама в 1996 году писала в дневнике: «Письмо дочери, с продолжениями и отступлениями, лирическими и нелирическими. Я иной раз завидую своим собственным детям. Их психология совсем другая, чем у меня. Знаешь ли ты, Оля, что такое детский дом? Конечно, слышала о нём, читала, может быть. Но одно дело – слышать, другое – чувствовать изнутри. Первое чувство, которое ты там осознаёшь, – ненужность. Никому. Может быть, на первых порах это не ощущалось, а осознание пришло позже, когда появились собственные дети и своя семья.

Ты вот уже взрослая, живёшь своей семьёй, имеешь детей, но всё равно, думаю, ощущаешь, что где-то о тебе думают, переживают. Может быть, и ругают порой, от чувства беспомощности помочь. Но думают и любят, всегда тебе рады.

А я вот в шестнадцать лет вдруг поняла, что никому не нужна. Все окружающие ко мне равнодушны, и общаются постольку, поскольку живут рядом Как я плакала! Это было уже на втором курсе педучилища. А ведь все предыдущие годы были прожиты под этим знаком – «ненужности». И если бы я умерла, никто бы не заплакал.

Но пока я была ребёнком, мне некогда было об этом думать. Были мысли: «Вот умру – посмотрите!» Да кому смотреть?!

Все мы, выходцы из детских домов, люди с какой-то надломленной психикой. Мы многого не понимали в жизни, нам многому пришлось учиться. Учиться жить. Но это – лирическое отступление».

Маму мою после окончания училища ждало какое-нибудь новое место жительства. Она подумывала о том, чтобы поехать на целину.

Ленинградское училище было уникальным и потому, что там, кроме детдомовских девушек, учились и дети жителей Крайнего Севера. И в одной комнате с Ниной оказалась Ольга Храпова. Они очень крепко дружили весь последний год. Ольга тогда встречалась с ленинградцем Виктором Рословым, будущим своим мужем.

Однажды произошло мистическое событие. В шутку ли, всерьёз ли, девушки попросили Бога, чтобы Он навсегда связал их жизни. И тут же – чтобы развёл их жизни. Так и вышло. Судьбы их связались навеки, но после этого разошлись пути.

Прошло время выпускных экзаменов, мама получила красный диплом. Впереди было целое лето, и Ольга позвала подругу с собой в гости. Знали ли они, что, под стук колёс поезда, мамочка моя летит навстречу папе, будущему отцу её детей.

Мама рассказывала, что родители и сёстры Храповы ей поначалу понравились. Мать, Елена Ивановна, без конца хлопотала. Сестры Зоя, Августа, Оля и Люба – весёлые, всё прыскали от смеха, а отец Павел Михайлович, сразу поняла Нина, очень добрый.

Вечером появился Михаил, вернулся с охоты. Он показался Нине старым. Чёрный от грязи. Но умылся, переоделся, и стал молодым и красивым.

– Девчонки, кто поедет со мной рыбу ловить? – спросил на другой день Михаил.

– Я! – крикнула Нина и с удивлением посмотрела на сестёр Михаила. Они не изъявили желания.

– Ну, собирайся! Или боишься? – в глазах Михаила прыгали весёлые искорки.

– Я не боюсь!

Мама рассказывала, что Михаил ловил рыбу, а она осторожно шлёпала комаров на его фуражке.

Через две недели Михаил объявил родителям, что женится на Нине. Мама рассказывала, что на август планировалась свадьба Оли с Виктором Рословым. А родители решили свадьбы объединить. Маме срочно пошили платье, и третьего августа 1962 года мама с папой расписались в райбюро ЗАГСе села Мужи Шурышкарского района.

Вскоре после двойной свадьбы родственники разъехались. Оля с Витей уехали в Ленинград, а мама с папой остались с родителями.

С тех пор дороги подруг, а теперь и кровных родственниц, пересекались очень редко, на короткое время. Соединились навеки, и разошлись пути.

Раннее детство

В Тюменскую область входят Ханты-Мансийский (Югра) и Ямало-Ненецкий автономный округ. Село Му́жи — административный центр Шурышкарского района Тюменской области.

Село Мужи, в котором жила семья моих родителей, Храповых Михаила и Нины, раскинулось на берегу Оби. Село Горки находилось много дальше, на другой стороне реки. Обь в этом месте необычайно широкая, как море, потому что это устье, впадающее в Карский пролив.

Деду моему, Павлу Михайловичу, в то время было 55 лет, предпенсионный возраст. На работе произошло сокращение.

«Отец безобидным был, болел, пережил инфаркт, – рассказывала тётя, Августа Павловна, – он и попал под сокращение. Сказали, что есть место в Горках, управленцем. И родители Михаила, переводом, уехали в Горки, квартиру им дали. А в Мужах остались Михаил с Ниной. Она была в декретном отпуске, сказала: «Рожать хочу с мамой». Приехала к маме. Туда катер ходил. Михаил остался в Мужах, много работал».