Ольга Левонович – Моя прекрасная жизнь (страница 6)

Бабушка была очень худая, и я, засунув свои ледышки ей между ног, ощущала кожу да кости. Но всё равно, казалось, что ноги мои согревались. Может, от бабушкиной любви, а может, от печки, где мы спали вдвоём. Рядом с печкой были полати. Там всегда лежала какая-то одежда и лук. Самым же прекрасным в полатях было то, что к ним можно было приладить качели. Смотреть же с полатей, что делается внизу, было не на что.

Всё моё детство прошло рядом с бабушкой. Помню избу, сени, кладовую – всё это под одной крышей, крытой соломой. Помню огромную берёзу, что росла в ограде. На неё брат прилаживал скворечник, и там всегда весной селилась семья скворцов. Берёзы, огромные, старые, росли на деревенской улице. И весной они всегда «плакали», берёзовый сок струился из трещин».

«Пожаров я очень боялась, боюсь до сих пор. Боялась и моя бабушка, которая говорила: «Вор придёт – стены оставит, пожар придёт – всё заберёт». Как-то пришла она из деревни и говорит мне:

– Беги-ка ты, внучка, на мельницу, там тётка Василиса тебя заказывала.

Вот я и отправилась на мельницу. Видимо, была она недалеко, если я не побоялась пойти туда одна. Мельница стояла на берегу пруда. На противоположной стороне была деревня. Дома стояли у самой воды, их отражения были видны с запруды. На мельнице я встретила двоюродную сестру Тоню. Мы долго смотрели, как тёплой струёй в мешки сыплется смолотая мука. Потом кто-то крикнул:

– Горит!

Мы бросились на улицу. В деревне горел дом. Потом, прямо на наших глазах, огонь перекинулся на соседний дом, загорелся третий, пламя перекинулось через новую ферму на старую Слышались крики людей, мычание коров Пламя пожара отражалось в воде. Было красиво и страшно. Не знаю, тушил ли кто огонь, но как-то быстро прогорели эти три дома и ферма. Говорили, что спасти ничего не удалось, а на ферме сгорело много телят

Мы дождались своей очереди на мельнице, смололи зерно и уехали к тёте в деревню. Но долго ещё в памяти стояла эта страшная картина пожара. И много лет спустя, когда я видела пожар, всегда вспоминала это детское восприятие огненной стихии».

«Лето. Воздух чистый-чистый. Мы, ребятишки, каждому по шесть-семь лет, играем в палочку-выручалочку или прятки. Иногда уходим к амбару и там начинается представление. Один из нас – шофёр, сидящий на веялке, другой – лётчик. Это, конечно, я. Вечером бежим на конюшню. Садимся на коней, и – в ночное. Удивительно: я, маленькая девочка, могла ездить на лошади не хуже любого мальчишки

Осень. Мы бежим в поле, где недавно сжали рожь, собирать колоски. Мешки быстро наполняются. С визгом бежим к амбарам, высыпаем мешки и – обратно.

Зима. Ещё задолго до масленицы, мы начинали к ней готовиться. Мы готовили санки. Бралась толстая доска, примерно полметра длиной, и намазывалась навозом. Затем её обливали водой.

Когда всё это замерзало, намазывался второй слой, третий Получались очень скользкие санки. За деревней, где был долгий спуск, дорогу поливали водой, получалась катушка.

Взрослые катались в больших санях, а мы, ребятишки, на своих «навозных» санках. До сих пор помню тот непередаваемый восторг, когда санки разгонялись и долго-долго катились вниз. Санки сталкивались, наездники опрокидывались Столько было визга и смеха

Зимой мы ходили в школу напрямик, чем сокращали наш путь вдвое, весной на самодельных лыжах по насту добирались вообще мигом. Но как только начинал таять снег, наша маленькая и тихая речушка, через которую летом можно было перепрыгнуть, превращалась в огромную реку с глинистыми берегами. Тогда уж только один путь вёл нас в школу – через мост и село Коммуну, а дальше по дороге в Кочуганы через лес.

Так я любила весну, люблю и теперь. Какая радость бежать из школы к реке, смотреть, как идёт лёд, а потом идти два километра по лесу, где начинают распускаться первые листочки».

«В детстве я жила почти беззаботно. Почему – почти? Потому что нужно было готовить поесть бабушке. Иногда совсем нечего было есть, приходилось идти к кому-нибудь, просить хотя бы кусок хлеба. Как я не любила это

Наших пенсий с бабушкой (55 рублей) почти никогда не хватало на месяц. Никто нам не помогал. Сестра только что уехала в город, самой трудно. Брат Миша тоже был в городе. Да и чем он мог бы нам помочь, когда самому было пятнадцать лет? Иногда заходил председатель колхоза, выписывал что-нибудь из продуктов. Так и жила я до десяти лет, потом детский дом. Первый, второй, третий, и так до пяти Пока не исполнилось шестнадцать лет».

«Не знаю, кому пришла в голову мысль сдать меня в детский дом. Соседки всё чаще и чаще качали головами, глядя на меня и мою старушку-бабушку. Потом кто-то начал собирать «бумаги». Дядя Гриша свозил меня в больницу, где проверили, не болею ли я туберкулёзом, так как брат Миша умер именно от этой болезни. Но ничего обнаружено не было, хотя оставили меня полежать и чуть подкормиться. Каждое утро к чаю давали булочки, которые я не ела, а берегла бабуле. Но когда, измучившись лежать, я решила бежать домой, о булочках не вспомнила даже.

Это было летом, а в детский дом документы были готовы только зимой. И вот 16 декабря 1951 года какой-то дядька запряг лошадь, укутал меня в тулуп, посадил в сани, и мы тронулись в путь. Предстояло проехать 22 километра до посёлка Белая, где находился первый мой казённый дом. Дорога шла по лесу, пока ехали до Талицы, а там полями, двенадцать километров, до Белой.

Зимний день короток, приехали уже к вечеру. Возница отвёл меня сначала к директору, а потом в здание за речкой, где была столовая, спальни и групповые комнаты. Он привёл меня на кухню и ушёл. Повариха принесла мне жареной картошки и две конфеты с чаем. До сих пор помню вкус тех конфет. Я их раньше вообще не видела. Это были карамельки без обёртки. От такой непривычной еды, новых впечатлений, мне стало нехорошо. Я – держалась. Но когда привели в спальню и уложили в кровать, мне стало совсем худо.

Представьте: в группу, где сидело несколько человек, выбирается из спальни долговязая бледная девчонка, держится за живот и говорит с тоской:

— Лихо!

Никто ничего не мог понять до той поры, пока меня не стошнило. Таким был мой первый день в детском доме. А потом пошла-поехала детдомовская жизнь».

«Я училась в третьем классе, и шёл 1952 год. Школа была недалеко. Это была, видимо, средняя школа, так как в ней было два этажа, и по обеим сторонам были лестницы.

И когда наша детдомовская шпана начинала гонять нас с ножами или с тухлой рыбой, мы мчались в школу и носились по пустым коридорам вкруговую. А шпаны в те годы в детдомах было очень много. Беспризорники-подростки вылавливались по железным дорогам, вокзалам, и определялись в детские дома, которых в Кировской области было великое множество.

Воровской жаргон, оружие (ножи-финки) были характерны почти для всех этих полудетдомов, полуколоний. Били младших, даже воспитателям попадало, и работать здесь было небезопасно».

«В зимние каникулы меня отпустили домой. Кончились занятия в школе, потом обед. Когда вышла на дорогу, ведущую в Талицу, было уже, наверное, часа три. В декабре темнеет рано.

Не успела я пройти и половину пути, начало смеркаться. Дорога шла по полю, кругом лежал снег, и идти было не страшно. К Талице я подходила, когда уже было темно. Дорога едва угадывалась, но были видны огоньки в домах, и это придавало мне бодрости.

Ночевала я у каких-то знакомых, спала, помню, на сундуке (я его видела позже, когда приезжала из Ленинграда в Талицу к тётке и была в том доме, где ночевала десять лет назад). На другой день с оказией на розвальнях я приехала в свою деревню Сатюки, где ещё жила моя бабушка.

С какой гордостью ходила я по деревне в шубке, в которой приехала, и в шапке. Шуба была сшита то ли из бурундуков, то ли из крысиных шкурок. Но после моих лохмотьев и лаптей она казалась мне роскошной. И как иногда дети, увидев, что на них смотрят взрослые, пришпоривают коня и мчатся галопом, или отпускают руль велосипеда, так и я несколько раз хвастливо прошлась по деревне с края на край.

Как я возвращалась обратно в Белую, я уже не могу вспомнить, но, так или иначе, к началу третьей четверти я была на месте».

«Бежали в детском доме дни, с радостями и неприятностями. Большие беды обходили меня стороной, я их не искала. Первое горе случилось в марте 1953 года.

В столовой висела чёрная тарелка-репродуктор. Мы и не обращали внимания, что она там бормочет, пока директор не сказал, что заболел Сталин. Теперь наше внимание постоянно было приковано к репродуктору. Помню, мы даже стайкой залазили на стол, чтобы лучше слышать, как он там, наш родной вождь и учитель?

В день смерти Сталина занятия в школе были отменены. Все разошлись по домам. Мы с подружкой почему-то вернулись в школу, прошли по пустым коридорам до учительской. Дверь была полуоткрыта, и мы тихонько заглянули внутрь. Все учителя сидели там и плакали. Мы спустились вниз, остановились около такой же чёрной тарелки, как и в нашей столовой. Там звучала траурная музыка, и мы обе заревели в голос.

Нам казалось, что жизнь остановилась. Как жить дальше? Без него? Всем казалось это катастрофой. Но кончился траур, замолкли траурные гудки паровозов и пароходов, и жизнь покатилась дальше».